В отделении всё сначала выглядело как досадное недоразумение. Остапа называли свидетелем, просили подождать, задавали вопросы о времени, о выходе из клуба, о том, видел ли он кого-то за зданием. Он отвечал спокойно, потому что был уверен: стоит проверить камеры, опросить настоящих охранников, сопоставить детали — и его отпустят.
Но ближе к утру тон изменился. Вопросы стали жёстче, паузы длиннее, бумаги на столе легли иначе. Остап вдруг понял, что его уже не слушают как человека, который может помочь следствию. Его примеряли к чужому преступлению, подгоняли под него, будто под заранее выбранную форму.
На запястьях щёлкнули наручники. Его поместили в изолятор. Он сидел на жёсткой лавке, смотрел в стену и повторял себе, что утром всё прояснится. Но утром появились люди, которых он не помнил ни у бара, ни на танцполе, ни у выхода. Все они уверенно говорили против него.
Самым тяжёлым оказался человек, назвавшийся охранником клуба. Он подтвердил, что Остап выходил наружу именно в то время, которое значилось в протоколе. Говорил ровно, без запинки, слишком уверенно для того, кто якобы видел всё мельком среди шума и суеты.
Когда Остапу наконец дали слово, он посмотрел сначала на свидетелей, потом на этого «охранника».
— Проверьте, были ли они вообще в клубе, — сказал он, стараясь держать голос ровным. — На входе всем ставили ультрафиолетовую печать на запястье. У меня она есть.
Он закатал рукав и показал отметку.
— Спросите у него, — Остап кивнул на мужчину. — Если он работал на входе, он должен знать.
Мужчина промолчал. И именно это молчание вдруг подсказало Остапу ответ.
— Он там не работает, — резко сказал Остап. — Посмотрите на него внимательно. У настоящих охранников были одинаковые брюки, форма, обувь. А этот в обычной куртке и джинсах. Он подставной.
Но никто не бросился проверять запястья. Никто не стал срочно искать записи с камер. Никто не вызвал тех охранников, которые действительно стояли у дверей. Аргументы Остапа повисли в воздухе и будто никого не коснулись.
Так недоразумение стало ловушкой. Дни тянулись один за другим, надежда слабела, а Остап всё яснее понимал: его не собираются отпускать. Его ведут к сроку, и всё уже давно решено не там, где он может что-то доказать.
Суд закончился тяжёлым приговором — десять лет лишения свободы. Казармы, к которым Остап успел привыкнуть, сменились нарами. Он вернулся со службы в отпуск и не успел провести дома ни одной ночи. Ещё недавно год вдали от родных казался ему испытанием, а теперь жизнь будто с усмешкой отмерила ему целое десятилетие за стенами исправительного учреждения.
Прошения не помогали. Послабления проходили мимо. Годы стали похожи друг на друга, как одинаковые серые дни, в которых человек учится не ждать слишком многого, чтобы не сойти с ума от разочарования.
И всё же однажды ему сказали собираться. Остап вышел за ворота с небольшим узлом вещей и остановился на улице. Была весна. В деревьях шумели птицы, воздух пах молодой зеленью, и всё это больно напоминало тот май, когда он возвращался со службы к Олесе.
«Теперь всё начнётся иначе», — подумал он и пошёл к остановке…
