Серое утро висело над вокзалом низко, как мокрая простыня. День будто не решался начаться: фонари ещё горели, но свет от них был слабый, усталый, рассыпанный по лужам и тёмной плитке у входа.
Лариса Тимофеевна вышла из автобуса, поправила сумку на плече и машинально втянула голову в ворот старого пальто. Ветер шёл со стороны путей, сырой, колючий, настырный. Он забирался под шарф, холодил запястья и оставлял на коже такое ощущение, будто к ней приложили тонкий лист льда. Через дорогу уже дымились лотки с пирожками. Запах горячего масла, капустной начинки, мокрой одежды и железнодорожного дыма смешивался в тот особый привокзальный дух, от которого всегда хотелось либо уехать, либо поскорее вернуться домой.
Возле бордюра блестели лужи. В одной, подрагивая от ветра, крутился размокший билетик. Лариса проводила его взглядом и пошла к аптеке напротив вокзального здания. Роман второй день ворчал из-за насморка и ругал сквозняки так, словно они были не движением воздуха, а хитрыми недоброжелателями, поселившимися в квартире с единственной целью — довести его до болезни. Она обещала купить ему капли, а потом заглянуть на рынок за яблоками, но рынок ещё спал за закрытыми воротами.
Оставалось ждать. Лариса решила посидеть в зале. Ей всегда нравилось наблюдать за людьми в дороге: кто-то торопился, кто-то дремал на сумке, кто-то обнимал пакет так, будто в нём лежала вся жизнь. В этих чужих направлениях было что-то успокоительное. Каждый здесь куда-то двигался, и даже промозглое утро казалось не пустым, а наполненным смыслом.
У касс сгрудились женщины с клетчатыми баулами, несколько рабочих в тёмных куртках, две девочки в пуховиках почти до колен, пожилой мужчина с перевязанным узлом, худой служивый с рюкзаком. Чуть в стороне, под старым плакатом с предупреждением о поездах, на длинной деревянной лавке сидел мальчик.
Он сидел не по-детски прямо, будто боялся даже плечом задеть чужой воздух. Куртка синего цвета была ему велика, рукав закрывал почти всю кисть; на ткани белел застарелый потёк. Мальчик держал в ладони мелочь и старательно пересчитывал её, перекладывая монеты по одной. Они звенели так тихо, что этот звук терялся в вокзальном гуле. Он сбивался, морщил лоб и начинал заново.
Лариса сперва прошла дальше. На вокзале каждый день видишь чужую беду, и не всякая беда зовёт именно тебя. Она купила капли, взяла себе витамины в яркой коробке, хотя отлично знала, что через пару дней они забудутся на кухонной полке, и задержалась у выхода из аптеки. Мальчик всё ещё был там.
Теперь он стоял у кассы. Тянулся на цыпочках к окошку, говорил быстро, почти беззвучно. Кассирша в фиолетовой кофте качала головой и несколько раз постучала пальцем по табличке. Мальчик попытался что-то уточнить, но женщина снова отрицательно мотнула головой. Тогда он отступил, сжал монеты и вернулся на свою лавку.
На секунду его подбородок заметно дрогнул. Он тут же выпрямил спину, будто сам себе приказал не распускаться, сел ровно и уставился в пол. Из динамика сипло объявили посадку на ближайшую электричку. Люди потянулись к проходу, поднялись сумки, зашуршали пакеты, кто-то вполголоса окликнул ребёнка. Мальчик не двинулся.
Лариса стояла и чувствовала, как внутри у неё спорят две силы. Одна сухо говорила: проходи мимо, мало ли что, не твоя забота. Другая, более тихая, но упрямая, отвечала: он один, он совсем один…
