Майор Роман Литвиненко просыпался в 6 утра каждый день. 45 лет, разведён, жил один. Квартира в центре города двухкомнатная, обставленная казённой мебелью.
Ничего личного, ничего лишнего. Жизнь следователя, который давно перестал верить в справедливость. В то утро, в пятницу, 16 ноября, он проснулся, как обычно.
Встал, умылся, поставил чайник. Включил радио. Новости, погода, реклама.
Ничего про Коваленко. Пока. Литвиненко знал, что подполковник не вернулся домой вчера ночью.
Жена звонила в два часа. Истерика, крики, требования найти. Литвиненко обещал разобраться.
Но не разбирался. Ждал. Что-то происходило.
Что-то, чего он не понимал. Мельник пропал позавчера ночью. Вместе со всей группой.
Машину нашли в лесу, пустую. Следы вели в чащу и обрывались. Теперь Коваленко.
Литвиненко был не дурак. Он понимал, кто-то чистит концы. Кто-то, кто знает слишком много.
Кто-то, кто решил закончить игру. Вопрос — кто следующий? Он достал из шкафа пистолет. Проверил магазин.
Полный. Сунул в кабуру подмышкой. Первый раз за пять лет надел оружие дома.
Потом подошел к окну, отодвинул штору. Обычный двор. Машина на парковке.
Деревья. Скамейка. Бабка с собакой.
Мужик чистит снег со старой машины. Ничего подозрительного. Литвиненко выдохнул.
Паранойя, наверное. Нервы. Он отошел от окна.
Налил чай. Сел за стол. Открыл газету.
И услышал звук. Тихий. Едва заметный.
Скрип половицы в прихожей. Литвиненко замер. Рука потянулась к кабуре.
— Не надо, — сказал голос за спиной.
Он обернулся. В дверях кухни стоял человек.
Обычный мужик. Не молодой. Не высокий.
В темной куртке. Ничего примечательного. Кроме пистолета в руке.
— Руки на стол, — сказал человек.
Медленно. Литвиненко выполнил.
Ладони на столе. Пальцы растопырены.
— Кто ты?
— Неважно.
— Важно, кто ты.
— Майор Роман Литвиненко. Следователь, который закрывает дела. За десять лет ни одного приговора по жалобам с трассы.
— Я не понимаю, о чём ты.
— Понимаешь. Мельник рассказал. Коваленко тоже.
Литвиненко побледнел.
— Коваленко?
— Мёртв. С вечера.
— Ты убил его?
— Да.
— И Мельника?
— И Мельника, и Кравченко.
Литвиненко смотрел на этого человека. На его спокойное лицо. На ровный голос. На пистолет, который не дрожал.
— Ты… Ты один всех?
— Один.
— Почему?
— Потому что вы убивали девушек. Годами. А я случайно оказался в неправильном месте, в неправильное время.
— Случайно?
— Одну из них я знал. Дочь друга.
Литвиненко закрыл глаза.
— Понятно. Ты знал, что они делали. Закрывал дела. Получал деньги.
— Я не убивал.
— Ты позволял убивать. Это одно и то же.
— Нет. Не одно.
Савченко придвинул стул, сел напротив и положил пистолет на стол.
— Расскажи мне, — сказал он, — как это работало с самого начала.
Литвиненко смотрел на пистолет. На человека напротив.
— Зачем тебе?
— Затем, что я хочу понять. Хочу знать, сколько вас. Хочу знать, как глубоко это всё.
— Глубоко, — сказал Литвиненко тихо. — Очень глубоко.
— Рассказывай.
Литвиненко помолчал. Потом заговорил. Медленно. Тяжело.
— Началось лет десять назад. Шевченко тогда только пришёл в район. Бизнесмен из областного центра. Связи в столице. Начал скупать землю, строить коттеджи.
— При чём тут трасса?
— Трасса — его идея. Он понял, что можно зарабатывать не только на стройке. Поставил своих людей на посты дорожной полиции. Коваленко — начальником. Мельника — на трассу.
— А ты?
— Меня купили позже, когда пошли первые жалобы. Люди писали, что их грабят на трассе, что менты отбирают деньги, товар, машины. Нужен был кто-то, кто будет это закрывать.
— И ты согласился?
— Не сразу. Сначала отказался. Потом…
Литвиненко замялся.
— Что потом?
— Потом мне показали фотографии моей дочери. Ей тогда было шестнадцать. Она шла из школы. Они сняли её на улице. Сказали: если не согласишься, следующие фотографии будут другими.
Савченко молчал.
— Я согласился, — продолжал Литвиненко. — Ради дочери. Ради семьи. Потом жена узнала. Ушла. Забрала дочь. А я… А я уже не мог выйти. Не мог или не хотел. Сначала не мог. Потом… Потом привык. Деньги хорошие, работа несложная. Просто закрывать глаза. Просто подписывать бумаги. Просто. Да, просто.
Савченко смотрел на него, на осунувшееся лицо, на потухшие глаза. Человек, который сломался десять лет назад и с тех пор только падал.
— Ты знал про девушек?
— Не сразу. Первые годы — только деньги, только грабежи. Потом… Потом начались жалобы другого рода.
— Какого?
— Пропавшие. Девушки, которые ехали по трассе и не доезжали. Родственники писали заявления. Я их закрывал. «Уехала добровольно. Следов преступления не обнаружено».
— Сколько таких заявлений?
— Не помню точно.
— Много?
— Двадцать, может.
— Тридцать?
— Может, больше, я не считал.
Савченко закрыл глаза на секунду. Десятки девушек. Десятки семей, которые не знают, где их дочери, сестры, невесты.
— Где тела?
— Не знаю. Правда не знаю. Мельник никогда не говорил.
— Ты не спрашивал?
— Не спрашивал.
— Почему?
— Потому что не хотел знать.
Савченко встал. Прошёлся по кухне. Остановился у окна.
— Шевченко, — сказал он. — Расскажи про него.
— Шевченко… — Литвиненко вздохнул. — Он главный. Все остальные — пешки. Коваленко, Мельник, я — мы все работали на него.
— Он знал про девушек?
— Знал. Одобрял. Иногда…
Литвиненко замялся.
— Говори.
— Иногда сам участвовал. Приезжал к Мельнику. Выбирал. Забирал к себе на несколько дней.
— Коваленко то же самое говорил.
— Потому что это правда. Шевченко… он больной. По-настоящему больной. Ему нравится причинять боль. Нравится видеть страх.
— Сколько он забрал?
— Не знаю. Пять, может, шесть, может, больше.
— Они вернулись?
— Некоторые. Не все.
Савченко повернулся.
— Ты закрывал и эти дела?
— Да.
— Знаешь, что он их убивает?
— Да.
Тишина. Долгая. Тяжёлая.
— Я не прошу прощения, — сказал Литвиненко тихо. — Я знаю, что его нет. Что я сделал непростительно. Я живу с этим каждый день. Просыпаюсь ночью и вижу их лица. Тех, чьи дела закрывал. Тех, кого мог спасти. Но не спас.
— Но не спас, — повторил Савченко.
Он смотрел на человека, который мог быть нормальным. Который когда-то, наверное, верил в закон, в справедливость. Который сломался под давлением и стал частью машины.
— У тебя есть документы? — спросил он.
— Записи? Какие записи?
— Дела, которые закрывал. Имена, даты. Что-то, что может помочь найти тела.
Литвиненко помолчал.
— Есть, — сказал он наконец. — Я хранил копии всех дел. На всякий случай.
— Где?
— Здесь, в квартире. Под половицей в спальне.
— Покажи.
Они прошли в спальню. Литвиненко встал на колени, отодвинул ковёр. Поддел ножом одну из досок. Под ней пространство. А в нём толстая папка.
— Здесь всё, — сказал он. — Все дела за десять лет. Имена пропавших, даты, показания свидетелей. Всё, что я закрывал.
Савченко взял папку. Тяжёлая. Килограмма два. Не меньше.
— Зачем ты это хранил?
— Не знаю. Может, надеялся, что когда-нибудь кто-нибудь придёт и всё это закончится.
— Кто-нибудь пришёл?
— Да. Пришёл…
