Они вернулись на кухню. Савченко положил папку на стол.
— Что теперь? — спросил Литвиненко.
— Теперь ты напишешь признание. Всё, что знаешь. Имена, даты, схемы, кто, кому, сколько платил, как работала система.
— И потом?
— Потом зависит от тебя.
Литвиненко смотрел на него.
— Ты меня убьёшь?
— Не знаю. Ты не Мельник. Не Коваленко. Ты не убивал сам.
— Я только закрывал глаза. Это одно и то же. Ты сам сказал.
— Сказал. Но есть разница.
— Какая?
Савченко помолчал.
— Мельник смеялся, когда рассказывал. Коваленко торговался до последней секунды, а ты не оправдываешься, не торгуешься, принимаешь.
— Потому что заслужил.
— Может быть.
Савченко достал из кармана ручку и блокнот. Положил перед Литвиненко.
— Пиши. Всё. С самого начала.
Литвиненко взял ручку, посмотрел на чистый лист.
— Что будет с этим?
— Уйдёт в прессу, в центральные СМИ. Туда, где Шевченко не сможет закрыть.
— Ты понимаешь, что это значит для меня?
— Понимаю. Тюрьма. Надолго.
— Или смерть. Шевченко не простит.
— Шевченко скоро не сможет никому ничего не прощать.
Литвиненко посмотрел на него.
— Ты пойдёшь к нему?
— Да.
— Один?
— Да.
— У него охрана. Четыре человека. Профессионалы, камеры, сигнализация.
— Я знаю.
— Ты погибнешь.
— Может быть.
Литвиненко смотрел на этого человека, на его спокойное лицо, на глаза, в которых не было страха.
— Кто ты? — спросил он тихо. — По-настоящему.
— Человек, который дал слово. Давно. На войне. Обещал другу, что присмотрю за его семьёй. Не сдержал. Теперь сдерживаю.
— Твой друг погиб?
— Да. На войне. Прикрывал мой отход.
Литвиненко кивнул. Что-то изменилось в его глазах. Понимание, может быть. Или уважение.
— Я напишу, — сказал он. — Всё напишу.
Он начал писать. Савченко сидел напротив и ждал. Литвиненко писал два часа. Исписал двадцать страниц мелким почерком. Имена, даты, суммы. Схемы, которые работали годами. Как закрывались дела. Как запугивались свидетели. Как подделывались экспертизы.
Когда закончил, отложил ручку, посмотрел на Савченко.
— Всё.
Савченко взял листы. Пролистал, проверяя.
— Хорошо.
— Что теперь?
Савченко встал. Убрал листы в папку. Папку в сумку.
— Теперь ты едешь в столицу. Сегодня. Первым же поездом.
— Зачем?
— Затем, что здесь тебя убьют. Шевченко узнает, что Коваленко мёртв. Поймёт, что ты следующий. Начнёт искать.
— В столице тоже найдёт?
— В столице сложнее. И у тебя будет время.
— Время на что?
— На то, чтобы сдаться властям. Центральным службам. Службе безопасности. Центральному следственному ведомству. Кому угодно. Покажешь документы, расскажешь всё. Попросишь защиту свидетеля.
Литвиненко смотрел на него.
— Ты даёшь мне шанс?
— Даю.
— Почему?
Савченко помолчал.
— Потому что ты не сопротивлялся. Потому что хранил документы десять лет, надеясь, что кто-то придёт. Потому что на войне я видел людей, которые делали страшные вещи, но потом раскаивались. И некоторые из них заслуживали второго шанса.
— А остальные?
— Остальные нет.
Он пошёл к двери, остановился на пороге.
— Литвиненко?
— Да.
— Если узнаю, что ты не сдался, что убежал, спрятался, продолжил жить, как раньше, я тебя найду. И тогда разговор будет другим.
— Я понял.
— Хорошо.
Савченко вышел.
Литвиненко сидел за столом и смотрел на дверь, которая закрылась за этим человеком. Потом встал, достал из шкафа чемодан и начал собирать вещи. Поезд в столицу уходил в три часа дня…
