Он изучил периметр за 6 часов наблюдения, знал каждую слепую зону, каждый угол, который не просматривается. Забор 3 метра. Бетон с металлическими штырями наверху.
Для обычного человека непреодолимо. Для того, кто 20 лет штурмовал укрепленные позиции, задержка на 30 секунд. Савченко перебрался через забор в северо-восточном углу участка, где росла старая ель.
Ветки закрывали обзор с ближайшей камеры. Приземлился мягко, ушел в тень. Прислушался.
Голоса у главного входа. Охранники переговариваются. Шаги по гравию.
Патруль идет по западной стороне. Савченко двинулся к дому. Черный ход.
Кухня. Дверь заперта, но замок простой. 30 секунд работы отмычкой, и он внутри.
Кухня. Темная. Пустая.
Запах еды. Посуда в раковине. Прислуга ушла, наверное.
Савченко прислушался. Голоса наверху. Второй этаж.
Шевченко и кто-то ещё. Он двинулся к лестнице. На первом этаже — никого.
Гостиная, столовая, кабинет. В кабинете — сейф, о котором говорил Коваленко. Позже.
Сначала Шевченко. Лестница широкая, деревянная. Скрипит.
Савченко шел по самому краю ступеней, где дерево крепче. Второй этаж. Коридор.
Четыре двери. Свет из-под одной. Дальний.
В конце. Голоса отчетливее.
— Через час выезжаем. Самолет в два ночи.
— Куда летим, Даниил Олегович?
— За границу. Оттуда видно будет.
— А дом?
— К черту дом. Жизнь дороже.
Савченко остановился у двери.
Прислушался. Двое внутри. Шевченко и помощник.
Может, охранник. Он проверил пистолет.
Полный магазин. Восемь патронов. Должно хватить.
Толкнул дверь. Комната большая, богатая. Кожаные диваны, картины на стенах, бар в углу.
Шевченко сидел за столом, перед ним открытый ноутбук. Рядом стоял молодой парень, помощник, наверное. Оба замерли, увидев человека с оружием.
— Не двигаться, — сказал Савченко.
Шевченко невысокий, полный, с круглым лицом и маленькими глазами. На вид — обычный бизнесмен, как их тысячи.
Но глаза — другие. Холодные. Расчетливые.
— Кто ты такой? — спросил Шевченко спокойным, почти скучающим голосом.
— Неважно.
— Как прошёл охрану?
— Это тоже неважно.
Шевченко откинулся в кресле и оценивающе посмотрел на Савченко.
— Ты убил Мельника и Коваленко.
— Да.
— Зачем?
— Потому что они заслужили.
— А я?
— Ты, тем более.
Шевченко усмехнулся.
— Ты знаешь, кто я? Сколько у меня связей, людей, денег?
— Знаю.
— Тогда понимаешь, что это бессмысленно. Убьешь меня, придут другие. Система не остановится.
— Может быть. Но ты остановишься.
Помощник дёрнулся, потянувшись к поясу. Савченко оказался рядом раньше, выбил оружие и коротким ударом отправил парня на пол. Тот потерял сознание.
— Сиди спокойно, — приказал Савченко.
Лицо не изменилось. Ни страха, ни сочувствия.
— Ты профессионал, — сказал он.
— Вижу.
— Военный?
— Был.
— Спецназ?
— Да.
— Сколько хочешь?
— Ничего.
— Все чего-то хотят.
— Я хочу, чтобы ты ответил за то, что делал. За девушек, которых насиловал и убивал.
Шевченко моргнул. Первый раз.
Тень эмоций на лице.
— Я никого не убивал. Мельник говорил иначе. И Коваленко. И Литвиненко.
— Литвиненко жив?
— Да. Уехал в столицу. Скоро даст показания.
Шевченко молчал несколько секунд.
Потом усмешка, кривая, злая.
— Значит, конец?
— Да. Конец.
— Что ты хочешь от меня? Признание? Раскаяние?
— Нет. Просто ответы.
— Какие?
— Сколько их было? Девушек, которых ты забирал?
Шевченко смотрел на него долго. Потом пожал плечами.
— Не помню точно. Может, десять. Может, больше.
— Что ты с ними делал?
— То, что хотел.
— А потом?
— Потом они становились ненужными.
Савченко сжал пистолет.
— Где тела?
— Разные места. Лес, болото. Один раз — бетон на стройке.
— Ты закопал девушку в бетон?
— Не я лично. Люди.
— Какие люди?
— Строители, которые умеют молчать.
Савченко смотрел на этого человека. На его круглое лицо. На маленькие глаза. На губы, которые всё ещё улыбались. Он видел таких. Редко, но видел. Людей, у которых внутри пустота. Которые не чувствуют чужую боль. Не понимают чужой страх. Для которых другие люди — вещи. Игрушки. Которые можно сломать.
— Ты не жалеешь, — сказал он. — Это не вопрос. Констатация.
— О чём?
— О них. О девушках.
Шевченко пожал плечами.
— Зачем жалеть? Они были никем. Автостопщицы. Студентки. Беглянки. Их даже не искали толком.
— Их искали семьи.
— Семьи, — произнёс он это слово с презрением. — Нищие. Бесправные люди. Которые ничего не могут. Написали заявление. Поплакали. Забыли.
— Не забыли.
— Забыли. Все забывают. Жизнь продолжается.
Савченко подошёл ближе. Встал над ним.
— Одну из тех девушек, которых твои люди подобрали на трассе два дня назад, звали Катя. Катя Бондаренко.
— И что?
— Она дочь моего друга, который погиб на войне, прикрывая мой отход.
Шевченко замер.
— Я обещал ему, — продолжал Савченко. — Обещал, что присмотрю за его семьёй. Не сдерживал обещание почти восемь лет. А потом случайно оказался на той трассе и увидел, как твои люди тащат её в лес.
— Совпадение.
— Может быть. А может, судьба. Не знаю. Знаю одно. Я обещал другу. И сдержу слово.
Он поднял пистолет.
— Подожди, — сказал Шевченко быстро. — Подожди. Давай поговорим.
— Мы поговорили.
— Нет, послушай. Документы в сейфе, в кабинете. Там всё. Записи, фотографии, имена. Всё, что нужно, чтобы посадить сотню людей. Я дам тебе код.
— Я знаю код.
— Тогда возьми документы. Отдай властям. Пусть все сядут. Я тоже сяду. Но буду жив.
— Зачем тебе жизнь?
— Затем, что я хочу жить. Как все.
— Те девушки тоже хотели жить.
— Это другое.
— Почему другое?
Шевченко молчал.
— Потому что они не ты? Потому что ты важный, богатый, со связями. А они никто?
— Да. Именно так.
Савченко смотрел на него. На лицо, которое не изменилось. На глаза, в которых не было раскаяния.
— Ты даже не притворяешься, — сказал он.
— Зачем? Ты всё равно меня убьёшь. Какой смысл врать?
— Некоторые просят прощения. Молят о пощаде.
— Я не молю. Никогда не молю.
— Даже сейчас?
— Даже сейчас.
Савченко опустил пистолет. Шевченко смотрел на него удивлённо, непонимающе.
— Что?
— Ты прав, — сказал Савченко. — Убить тебя слишком просто. Слишком быстро.
— Тогда что?
— Документы в сейфе. Записи, фотографии. Через час они будут в руках службы безопасности. К утру — на столе у генерального прокурора. К вечеру — во всех новостях страны.
— И?
— И ты будешь жить в тюрьме долго. Очень долго. Каждый день, думая о том, что потерял. Каждую ночь, просыпаясь от звуков, которые издают заключённые, когда узнают, за что ты сидишь.
Шевченко побледнел.
— Ты знаешь, что делают в тюрьме с такими, как ты? — спросил Савченко. — С теми, кто насиловал и убивал девушек. Я не буду тебя убивать. Это сделают другие. Медленно. Очень медленно.
Савченко развернулся и пошёл к двери.
— Подожди! — крикнул Шевченко. — Подожди. Лучше застрели. Сейчас. Прошу.
Савченко остановился на пороге.
— Ты просишь о смерти?
— Да. Лучше так, чем ждать конца.
Савченко вышел и закрыл дверь.
Сзади донёсся крик Шевченко. Потом наступила тишина.
Савченко спустился на первый этаж. Вошёл в кабинет, открыл сейф. Код подошёл.
Внутри папки, диски, флешки. Много. Очень много.
Он взял все. Вышел из дома через ту же дверь, через которую вошел. Охрана ничего не заметила.
Через забор, через лес, к машине, которая ждала в двух километрах. Он сел за руль, завел двигатель. Посмотрел на дом Шевченко, темный силуэт на фоне ночного неба.
Через час там будет служба безопасности. Потом следователи, журналисты, камеры. А Шевченко будет сидеть в той комнате и ждать.
Савченко тронулся с места и поехал прочь. Работа была закончена. Три дня спустя…
