Захар-гармонист тоже подошел — постаревший, но все еще с живыми глазами. Война оставила на нем след, о котором он предпочитал не говорить, зато гармонь его, как прежде, висела на плече.
— Эх, Степане, — сказал он, обнимая старого знакомого. — Много мы тогда глупостей наговорили. Молодые были, языки длинные, ума мало. Прости, если помнишь.
— Помню, да зла не держу, — улыбнулся Степан. — У всех молодость не без греха.
— Тогда сыграю тебе, как следует, — оживился Захар. — На свадьбе твоей играл вполсилы, сам не понимал, что за праздник. А теперь понимаю.
Он растянул меха. Веселая мелодия пошла по площадке, подхватила людей, заставила кого-то притопнуть, кого-то засмеяться. Степан, несмотря на ногу, вывел Олесю в медленный, простой танец. Он не кружил ее лихо, не выделывал шагов, но держал бережно, уверенно. Олеся смотрела на него так, будто вокруг не было толпы, аплодисментов, стендов, а только они двое у старой мельницы, где когда-то все начиналось.
Дети стояли рядом. Остап улыбался сдержанно, по-взрослому, но глаза его блестели. Он уже понимал, какую дорогу прошел отец от тесной пристройки до этого праздника. Даринка смотрела на родителей с той особой внимательностью, какая досталась ей от матери. Петрик пытался подпевать гармони, сбиваясь и смеясь. Для них эта сцена была не просто сельским весельем. В ней сходилось все, о чем родители редко говорили прямо: бедность, упрямство, война, труд, прощение, любовь, пережившая чужой суд.
Вечером, когда праздник стих, Левчуки возвращались домой по знакомой дороге. Солнце опускалось за лес, окрашивая небо мягким розовым светом. Они прошли мимо реки, мимо старой мельницы, обветшавшей, но все еще стоящей у воды. Олеся остановилась.
— Помнишь, как мы здесь встречались? — спросила она. — Прятались, будто преступники.
— Помню, — ответил Степан, обнимая ее за плечи. — Время было тяжелое. Все вокруг менялось, люди не знали, за что держаться. Но для меня оно все равно светлое, потому что я встретил тебя.
Олеся улыбнулась.
— А я ведь ни разу не пожалела. Ни в ту первую зиму, ни когда дети болели, ни во время войны. Страшно бывало, тяжело бывало, но жалеть — нет.
— А я всю жизнь благодарен, что ты увидела во мне не то, что видели другие. Не хромоту, не бедность, не сиротство. Человека.
— Ты им и был, — тихо сказала она. — Просто они поздно заметили.
Они помолчали. Река шла мимо, как шла все эти годы, унося весеннюю воду, отражая то тревожное небо, то мирное. Степан подумал, что жизнь странно умеет возвращать человеку места. Здесь он когда-то боялся взять Олесю за руку, здесь слушал ее уверенный голос, здесь хотел отказаться от счастья, чтобы не испортить ей судьбу. Теперь они стояли на том же берегу не беглыми влюбленными, а мужем и женой, за спинами которых был целый прожитый мир…
