Следы на снегу рассказывали больше, чем сам зверь. За всё время он почти не покидал озеро. От полыньи уходила неровная цепочка отпечатков, обрывалась возле ближайших елей, затем снова возвращалась к тому же участку. Раненая лапа оставляла смазанные отметины, и по ним было ясно, что каждый шаг даётся волку тяжело. Но стоило у берега появиться чужому силуэту, он поднимался, припадая на переднюю лапу, и снова занимал место между лесом и льдом.
К озеру тянулись и другие звери. Вдоль кромки несколько раз проходили лисицы, осторожно принюхиваясь к снегу. Однажды возле камней показалась росомаха.
Ночью фотоловушка зафиксировала двух волков из соседней стаи. Они не подходили открыто, но держались рядом, словно запах, застывший над озером, не давал им уйти. Раненый волк каждый раз собирал последние силы, бросался вперёд коротким рывком и отгонял их прочь. После таких выпадов он возвращался медленнее, чем уходил, тяжело ставил больную лапу на наст и снова замирал, будто боялся пропустить что-то важное.
В этом не было похоже на охрану добычи. Он не ел, не разгребал снег, не пытался перетащить что-либо подальше от берега. Он не возвращался к мясу, не прятал остатки, не звал стаю. Напротив, всё его поведение напоминало упрямую охрану границы. Он будто знал, что к этому месту нельзя подпускать ни зверей, ни людей, хотя объяснить такую уверенность никто не мог.
Среди местных начались разговоры. Одни считали, что подо льдом застрял лось. Другие говорили, что зверь болен, потерял осторожность и потому не боится человека.
Но каждая версия становилась слабее с каждым часом. Волк слишком долго держался на одном участке, слишком точно перекрывал подход и слишком равнодушно смотрел на всё, что не было связано с полыньёй. Даже метель не согнала его с места. После ночи, когда снег почти стёр линию берега, хищника нашли там же — неподвижного, занесённого до спины, но всё ещё смотрящего на лёд…
