На пятнадцатый день она перестала считать километры. Считала шаги: сто — остановка, еще сто — снова остановка. Сознание то проваливалось в черноту, то всплывало, как полено в ледяной воде. В один из таких просветов она увидела дым над тайгой.
Дым мог оказаться спасением, охотничьей заимкой — или постом, откуда ее сразу выдадут. Ноги уже не держали, и Дарина не пошла — поползла. Еще одну ночь в лесу она бы не пережила. Три чума, собаки, олени возникли из белой мути, как сон, в который страшно поверить…
Первым ее заметил мальчик лет десяти. Он закричал на своем языке, и из чумов вышли взрослые: старик в оленьей парке, две женщины и молодой мужчина с ружьем. Они смотрели на Дарину как на существо, выброшенное из другого мира. Полузамерзшая, в обледеневших лохмотьях, с черным от обморожения лицом, она уже почти не была похожа на женщину.
Старик резко сказал что-то молодому, и тот опустил ружье. Женщины подхватили Дарину под руки и потащили к чуму. Она попыталась сопротивляться — не от силы, а от страха. Вдруг выдадут. Вдруг приведут людей с собаками. Но сопротивление вышло слабым, почти детским, и ее просто внесли внутрь.
Там было тепло. Невероятное, почти неправдоподобное тепло. Женщины не задавали вопросов. Для них перед ними была не заключенная, не беглая, не опасность, а замерзающий человек. Ее завернули в оленьи шкуры, напоили горячим бульоном. Дарина плакала, глотая эту густую жидкость, потому что за две недели забыла, как пахнет настоящая еда.
Старик сел напротив и долго разглядывал ее. Потом, с трудом подбирая понятные ей слова, сказал, что она бежала из мертвого дома. Это не было вопросом. Дарина кивнула. Лгать не имело смысла: все было написано на ее лице, на руках, на одежде, на глазах.
Старик помолчал и добавил, что лагерные начальники уже приходили. Искали женщину. Три дня назад. Дарина похолодела сильнее, чем на улице. Значит, погоня не поверила в ее смерть. Значит, ее ищут. Она попыталась подняться. Нельзя было подставлять этих людей, нельзя было нести к ним свою беду. Но старик поднял ладонь, приказывая сидеть. Он сказал: кто вошел в чум, тот гость, а гостя не выдают…
