Кирилл Антонович пытался найти себе место в новой жизни. Он предложил Устине Мироновне оформить с ним обычный брак, будто законная связка могла задним числом придать смысл всему, что было. Она отказала, сказала, что стара для таких глупостей. На самом деле она просто не могла представить себя чьей-то женой. После долгих лет абсолютной власти роль обычной женщины рядом с мужчиной казалась ей теснее тюрьмы.
Кирилл Антонович не обиделся. Он жил в своей избе, помогал по хозяйству, брался за тяжелые поломки, где требовались крепкие руки, но все чаще ощущал себя лишним. Мирон, напротив, падал все ниже. Пил, буянил, приставал к женщинам, которые больше не признавали старого подчинения. Однажды он напал на молодую вдову, и другие избили его так, что неделю он не вставал. После этого прежнее уважение исчезло окончательно. Из нужного человека он стал пьяницей, которого терпели только потому, что не знали, куда деть.
Дети взрослели и становились самой тяжелой проблемой. К концу пятидесятых старшим было по тринадцать-четырнадцать, и они уже знали правду или почти правду. Одни смирялись: отец — покойный дядя Остап, живой дядя Мирон или тихий дядя Кирилл. Другие бунтовали. Мальчики болезненно чувствовали клеймо незаконного рождения. В школе соседней деревни их дразнили детьми позора. Драки вспыхивали так часто, что взрослым приходилось вмешиваться снова и снова.
Один мальчишка, Демко, сын Остапа от одной из первых женщин, в пятнадцать лет сбежал. Искали долго, но не нашли. Через год пришло письмо из далекого рабочего поселка: он взялся за тяжелую работу и хотел начать жизнь подальше от места, где родился.
Девочки страдали иначе. Они слишком рано поняли, как взрослые распоряжались близостью, как их матери ходили к мужчинам не по любви, а по необходимости. Одни повторяли увиденный порядок и в подростковом возрасте становились слишком доверчивыми с парнями из соседних сел. Другие, наоборот, закрывались, боялись мужского внимания, не могли представить обычных отношений.
Софийка, дочь Марины, в шестнадцать действительно уехала учиться. Через полгода вернулась беременной и молчаливой. Отца ребенка не назвала. Родила с помощью Федоры Назаровны и растила девочку одна, избегая разговоров. Ходили слухи, что в городе с ней случилось насилие, но доказательств не было. Устина Мироновна пыталась подойти, но Софийка смотрела так, что старуха отступала. В этом взгляде было все обвинение нового поколения: это ты создала наш ад.
К началу шестидесятых в деревню стали приходить мужчины из других мест. Вернувшиеся со службы, рабочие со строек, люди без прочных корней, ищущие, где осесть. Слухи о деревне, где много одиноких женщин и мало мужчин, распространялись быстро. Одни приезжали всерьез: сватались, женились, строили избы, принимали детей. Другие задерживались ненадолго, пользовались чужой усталостью и уходили дальше. Устина Мироновна уже не могла это контролировать. Ее власть умерла вместе с Остапом, а может, еще раньше — когда дети начали задавать вопросы.
Деревня медленно возвращалась к обычному устройству. Появлялись семьи, настоящие мужья, настоящие отцы, новые дети, не внесенные в тайные тетради. Но старые раны не закрывались. Те, кто помнил порядок, не могли забыть. Те, кто родился внутри него, не могли простить.
Мирон Коваленко умер в шестьдесят третьем при неясных обстоятельствах. Его нашли в реке с разбитой головой. Официально сказали: пьяный сорвался с моста. Неофициально многие считали, что ему помогли. Подозревать можно было слишком многих: за последние годы он успел причинить боль почти каждому. Похоронили тихо, на краю кладбища, без почестей и почти без людей. Даже его дети, а их было одиннадцать, не пришли. Они ненавидели не столько отца, сколько историю, которую он собой напоминал.
Кирилл Антонович пережил Мирона на пять лет и умер в шестьдесят восьмом — ночью, от сердечного приступа, в своей избе. На его похороны пришли многие. Все же он защищал деревню, не требовал лишнего, не превращал прошлое в плеть. Его положили рядом с Остапом, тоже под безымянным крестом.
Устина Мироновна прожила дольше всех. Она умерла в семьдесят пятом, в восемьдесят два. Последние годы провела почти одна. Ее сторонились даже женщины, когда-то сидевшие с ней на ночных советах. Слишком тяжела была память. Дети, выросшие в том порядке, открыто презирали ее, называя виновницей бед. Она не оправдывалась. Не объясняла, что выбирала между гибелью и грехом. Молча доживала свой век, зная, что судить ее будут те, ради кого она когда-то решилась на невозможное.
Перед смертью она позвала к себе Софию — ту самую Софийку, дочь Марины. Та была уже почти тридцатилетней женщиной и помнила Устину Мироновну как страшную одинокую старуху, которой все уступали дорогу.
— Мы делали, что могли, чтобы выжить, — сказала ей Устина Мироновна. — Не суди слишком жестоко.
София ничего не ответила. Просто вышла из избы. Хоронили Устину Мироновну без речей, венков и почестей. Пришла горстка старух — больше из памяти о прошлом, чем из любви.
После ее смерти деревня начала умирать уже по-настоящему. Молодые уезжали в города — учиться, работать, строить жизнь подальше от места, где каждая тропинка знала слишком много. К началу восьмидесятых осталось около тридцати человек, почти все старики. Избы пустели, крыши проваливались, огороды зарастали бурьяном. Общее хозяйство давно присоединили к соседнему, контору закрыли, школу тоже. Оставшиеся доживали в молчании, сберегая тайну, которую уже никто не хотел нести…
