Пятьдесят первый год начался тяжело. Зима стояла лютая. Скотина болела, прошлый урожай оказался скудным, в избах берегли каждое полено. Но страшнее была не стужа. Дети подрастали и начинали спрашивать. Старшие уже замечали отсутствие отцов, странное сходство между собой и ночные уходы матерей к «дядям», после которых днем все делали вид, будто ничего необычного не произошло. Старухи сочиняли объяснения, но дети чувствовали ложь быстрее взрослых.
В пятьдесят втором случилось несчастье, которое уже нельзя было спрятать за слухами. В марте, когда снег начал оседать, Остап целый день не вышел из своей избы. Дежурная стучала утром, потом в обед, потом позвала других. Дверь взломали. Его нашли на полу рядом с пустой бутылью и пузырьком каких-то таблеток, неизвестно откуда взявшихся. Он был жив, но дыхание едва держалось.
Федора Назаровна трое суток вытаскивала его: отпаивала, промывала желудок, прикладывала травы, ругалась, плакала и снова ругалась. Остап выжил. Все понимали, что это была попытка уйти.
Когда он очнулся, Устина Мироновна спросила:
— Зачем ты так?
Он лежал бледный, с острыми скулами, и долго смотрел в потолок.
— Не могу больше быть вещью, — сказал он. — Не хочу быть орудием, быком во дворе, строкой на стене. Хочу умереть человеком. Разве много прошу?
Эти слова ударили по Устине Мироновне сильнее открытого обвинения. Впервые она увидела без защиты то, от чего годами отворачивалась: они действительно сделали живого человека функцией. И эта функция начала ломаться.
После этого она сократила его очередь наполовину. Многие восприняли это как предательство. Женщины, месяцами ждавшие своей ночи, кричали, что их лишают надежды, что Остап принадлежит всей деревне, а не самому себе. Устина Мироновна отвечала жестко: если он умрет, не останется ничего. Меньше — все же лучше, чем пустота. Но ее власть впервые заметно пошатнулась.
Некоторые стали обходить список. Приходили без записи, приносили еду, теплые вещи, выпивку, просили или давили молчанием. Остап почти не сопротивлялся. Разница между согласием и покорностью для него давно стерлась. Деревня сползала в хаос, и Мирон увидел в этом свой шанс…
