Дима помог ей, не приближаясь. Он возился у вольеров, изображая кормление птиц, и в нужный момент ногой отжал подгнившую доску. Лера проползла через узкий проём между баней и оградой, прижалась к тёмной стене, а затем скользнула за хозяйственные постройки. Часовой повернул голову на секунду позже.
За забором лежал открытый берег. Река шуршала под наледью там, где быстрое течение не позволяло ей замёрзнуть полностью. Мельница находилась ниже, поэтому Лера пошла вдоль воды, скрываясь под кустами и не выходя на белый простор льда.
Она уже не была той полуголой пленницей, которую выбросили из машины. Савелий дал ей одежду, тепло и несколько кусков хлеба; Дима — нож и точное место засады. Страх не исчез, но перестал управлять телом. Теперь у Леры была цель: добраться первой и остановить отца.
Покосившаяся мельница возникла за поворотом как чёрный скелет. Крыша провалилась, огромное колесо наполовину вросло в лёд. Выше по берегу стояли две машины без огней. Лера насчитала пятерых мужчин: Руденко, Матвиенко и ещё трое, двое с ружьями.
Матвиенко держался отдельно, спиной к дереву, словно даже среди своих не позволял никому зайти сзади. Отца ещё не было. Лера спряталась в прибрежных кустах, откуда просматривались мельница, подъездная дорога и часть русла.
Её план был прост до безумия: перехватить Сергея раньше, чем он окажется в свете фар. Одна девушка с маленьким ножом ничего не могла сделать против пятерых мужчин, почти все из которых были вооружены. Отец приказал бы уходить, спасать себя и передать услышанное тем, кто сумеет использовать сведения. Но если она уйдёт, он войдёт в засаду и погибнет, так и не узнав, кто стоит над Громенко.
Лера поползла обратно вдоль берегового склона. Когда до дороги оставалось несколько десятков метров, между деревьями мелькнул свет. Снизу тяжело поднимался знакомый старый вездеход. Его фары были погашены, Сергей вёл машину почти в темноте.
Кричать было нельзя — у мельницы услышали бы. Лера выбежала на колею прямо перед капотом и подняла руки. Вездеход резко остановился.
Дверь распахнулась. Сергей Андреевич вывалился наружу, на мгновение замер, а потом схватил дочь и прижал так сильно, что ей стало трудно дышать. Он отстранил её, провёл ладонями по плечам, лицу, рукам, будто не верил, что видит живую.
Его привычно закрытое лицо сломалось.
— Ты жива.
— Жива. Папа, там засада. Руденко, Матвиенко и ещё трое. Они не собираются менять меня на документы. Приказано убить нас обоих.
Она говорила торопливо, боясь потерять секунды. Рассказала о базе, вольерах, разговоре Громенко и человеке в дорогом пальто.
— Его зовут Кирилл Викторович Демченко. Громенко при нём боится лишнее слово сказать. Из-за проверки им понадобились твои бумаги именно сейчас. Демченко сказал, что они ведут к нему.
Отец слушал, и в его глазах пробуждался прежний следователь. Он сопоставлял факты быстрее, чем Лера успевала договаривать.
— Демченко, — повторил он. — Конечно. Тогда он был мелким помощником, оформлял пропуска и появлялся на встречах как незаметный исполнитель. Прямых доказательств против него не было, поэтому я почти не обратил внимания. За двенадцать лет он поднялся наверх.
Сергей мрачно усмехнулся.
— Вот почему они боятся проверки. Старые материалы связывают Демченко с маршрутами и деньгами. Когда он был никем, эта нитка мало что значила. Теперь она может превратиться в петлю и потянуть всех остальных.
— Тогда разворачивайся. У нас есть коробка. Отправим копии, расскажем всё. Нельзя ехать к мельнице.
Отец взял её за ладони.
— Прежде я должен сказать то, что скрывал. Другого случая может не быть.
Лера почувствовала, как похолодело внутри.
— О маме?
Он кивнул.
— Ты говорил, она умерла от болезни.
— Это была ложь. В том году я почти закончил расследование. У меня были Громенко, его маршруты, люди, платежи и доказательства против тех, кто стоял выше. Нужна была ещё неделя. Во время задержания меня не оказалось дома, и они пришли к Елене.
Голос Сергея сорвался. Лера впервые увидела слёзы в его глазах.
— Они знали твою школу, путь домой, одежду, в которой ты ушла утром. Тебе было двенадцать. Мама попыталась не дать им добраться до тебя. После этого мне передали условие: продолжу дело — дочь будет следующей. Откажусь — тебе позволят жить.
— И ты отпустил Громенко.
— Да. Спрятал часть материалов и предупредил: если тронут тебя, копии появятся сразу в нескольких местах. Потом увёз тебя подальше. До этого я учил тебя осторожности, потому что иначе не умел, но после гибели Елены занятия превратились в подготовку к их возможному возвращению. Я не мог вернуть маму, зато мог дать тебе шанс выжить.
Теперь Лера понимала каждую утреннюю пробежку, каждое падение на жёсткую землю, каждый спор из-за тренировок. Отец не отнимал у неё обычное детство из жестокости и не сражался с выдуманными врагами. Двенадцать лет он пытался дать дочери шанс сделать то, чего не смогла её мать, — вырваться и выжить.
Понимание не уничтожило старые обиды мгновенно. Они по-прежнему существовали: пропущенные встречи, постоянные запреты, раздражение из-за каждой проверки замков и маршрутов. Но теперь Лера видела за ними не желание подчинить её жизнь, а страх человека, однажды опоздавшего домой и после этого решившего больше никогда не полагаться на случай. Отец выбрал самый тяжёлый и самый молчаливый способ любить — готовить ребёнка к беде, название которой боялся произнести.
Она вспомнила набитый тряпьём рукав, на котором отец заставлял её отрабатывать защиту от собаки. Вспомнила, как училась находить направление по звёздам, разводить огонь одной спичкой после дождя и как ненавидела команды «ещё раз» и «не закрывай глаза». Даже мандарины на подоконнике теперь были частью той же истории. Сергей не позволял себе забыть женщину, жизнью закрывшую дочь, и каждый день готовился к тому, что её жертву придётся защищать снова.
— Почему ты никогда не рассказал? — спросила Лера.
— Потому что хотел, чтобы у тебя хотя бы в городе была нормальная жизнь. Если бы ты знала, начала бы видеть угрозу в каждом человеке. Я и без того отнял у тебя слишком много.
— Ты мог объяснить хотя бы часть.
— Мог. Но всякий раз выбирал молчание. Сначала боялся напугать, потом стыдился признаться, что отпустил виновных. Чем больше проходило времени, тем труднее было начать. Это не оправдание.
В его ответе не было попытки сделать себя героем. Он спас дочь, но одновременно оставил её жить рядом с тайной, последствия которой она не могла понять. Лера ещё сердилась из-за этой лжи, и благодарность не уничтожала гнев. Просто теперь оба чувства получили настоящие причины.
Она вспомнила, как много раз принимала его молчание за равнодушие. Сергей никогда не объяснял, почему после любого опоздания встречал её у двери, почему запоминал номера незнакомых машин и почему не позволял смеяться над правилами безопасности. Теперь стало ясно: он не умел рассказать о прошлом, потому что для этого пришлось бы признаться и в гибели Елены, и в собственной сделке с теми, кого должен был остановить. Каждое объяснение неизбежно начиналось бы со слов о том, что он не успел спасти её мать.
— Сегодня ты смогла, — тихо сказал он. — Елена гордилась бы тобой.
Лера стояла на морозной дороге, и вся прежняя жизнь меняла смысл. Обида становилась пониманием, стыд — благодарностью, а отцовское молчание оборачивалось тяжёлой виноватой любовью.
— Теперь ясно, почему им нужна именно я. Пока я свободна, ты можешь отправить доказательства. Если я у них, тебя заставят отдать коробку, а потом уничтожат нас вместе.
— Ты была предохранителем, — подтвердил Сергей. — Они решили снять его одним движением.
Он вытер лицо и вновь стал собранным. Из машины достал коробку, запасной телефон и старый диктофон.
— Но предохранитель остался на месте. Значит, у нас ещё есть ход. Сейчас слушай внимательно и не спорь.
Впервые Лера принимала его короткие команды не с раздражением. Она запоминала их так, словно от каждого слова зависел следующий вдох…
