Машина свернула с укатанной дороги на лесную колею и остановилась задолго до базы. В окна больше не попадал ни один огонёк, только фары выхватывали из темноты стволы и высокие снежные валы. Матвиенко спросил, зачем Руденко изменил маршрут, если пленницу велено доставить прямо к Громенко. Павел отмахнулся, приказал всем выходить и заверил, что они ещё успеют выполнить приказ. Мужчины выбрались наружу уже без прежней настороженности.
Леру вытащили вслед за ними. Одеяло сползло, один валенок остался в салоне, второй слетел у двери, и девушка оказалась босыми ступнями в снегу. Мороз мгновенно обжёг кожу. Руденко закурил, остальные тоже расслабились: вокруг была глушь, перед ними дрожала раздетая пленница, а до жилья она, по их расчётам, всё равно не дошла бы.
Тот, кто держал Леру за плечо, стоял в полоборота и едва сжимал пальцы. Оружие висело у него за спиной. Второй подошёл слишком близко, заслонив собой остальных. Мужчины совершили главную ошибку — перестали считать её противником.
Лера не успела ничего решить. Тело вспомнило то, что разум в ужасе забыл. Она резко присела, освобождая плечо, и державший её мужчина по инерции качнулся вперёд. Короткий удар снизу пришёлся туда, где дыхание перехватывает мгновенно. Он согнулся, а Лера уже нырнула под руку второго и толкнула его на товарища.
Оба повалились в снег.
— Держите её! — взревел Руденко.
Между девушкой и деревьями на несколько секунд открылось пустое пространство. У ног задыхался первый мужчина; его тёплая ватная куртка была расстёгнута. Лера сорвала её одним движением и рванула к лесу. Позади хлопнул выстрел — то ли в воздух, то ли от растерянности, — но она уже нырнула между елями.
Она бежала по целине, проваливаясь до колен, царапая лицо ветками и на ходу просовывая руки в рукава. В куртке сохранялось чужое тепло, и сейчас оно было дороже еды, денег и любых вещей, оставшихся в доме. Первое правило звучало в памяти отцовским голосом: сначала выйди за пределы света и слышимости, потом думай.
Когда лучи фонарей стали далёкими, Лера спряталась за поваленным стволом. Ступней она уже не чувствовала, пальцы плохо сгибались, но была свободна. Из темноты справа донеслись голоса. Матвиенко и Руденко шли совсем близко, не спеша, словно заранее знали итог погони.
— Босая, почти раздетая, — спокойно сказал Матвиенко. — Либо сама выйдет, либо к утру ляжет.
— А если доберётся до дороги? Или к Савелию?
— До большой дороги слишком далеко. К реке её погонят с собакой.
Руденко выругался и сплюнул.
— Зачем вообще тащить её живой? Закопали бы здесь, а старик всё рассказал бы, когда мы за него возьмёмся.
Матвиенко остановился в трёх шагах от Лериного укрытия. Она прижалась к промёрзшему стволу и перестала дышать.
— Слушай внимательно, Павел. Громенко сказал доставить девушку живой. Не просто желательно — обязательно. Она нужна не только для давления на отца. Видимо, сама что-то значит, а мы не знаем что. Убьёшь её по своей дурости, и Леонид Андреевич спросит с тебя так, что прежний срок покажется отдыхом.
— Слишком умный стал.
— Я не умный. Я пока живой.
Они двинулись дальше. Матвиенко распорядился пустить собаку со стороны реки, чтобы вытеснить беглянку вниз. Голоса растворились между деревьями, но услышанное осталось с Лерой.
Она была не случайной жертвой и не обычной приманкой. Громенко нужна была именно она, и отец знал почему. Его фраза о старой истории оказалась очередной попыткой спрятать от дочери правду.
Река теперь становилась ловушкой. Сергей Андреевич не мог знать, что преследователи перекроют путь к мельнице и пустят собаку. Лера заставила себя рассуждать так, как рассуждал бы он: если враг уверен, что ты пойдёшь вниз, нужно идти вверх. Не к людям и не к воде, а глубже в лес, через бурелом и склон, где погоня потеряет скорость.
Это казалось самоубийством. Босая девушка сознательно уходила от возможного спасения в морозную глушь. Но следовать туда, где её ждали вооружённые люди, было ещё опаснее.
Она поднялась и пошла к хребту. Время распалось на отдельные шаги. Лера теряла направление, снова находила его по звёздам, падала, растирала онемевшие ступни и прятала ладони под мышками. Боль постепенно исчезла, а вместе с ней пришёл настоящий страх: отец предупреждал, что отсутствие боли на морозе хуже самой боли.
Один раз она провалилась в занесённую яму почти по грудь. Выбираясь, разодрала ладони о ледяную корку и едва не оставила там украденную куртку. Где-то внизу изредка лаяла собака, но звук удалялся. Преследователи всё ещё искали её возле реки.
К рассвету Лера вышла на гребень. Внизу, среди елей, она различила маленький тёмный прямоугольник, почти скрытый снегом. Над крышей поднималась тонкая струйка дыма.
Зимовье Савелия Остаповича.
До него оставалось совсем немного, однако последние метры оказались тяжелее всего пройденного пути. Ноги свело, склон поплыл перед глазами. Лера не спустилась, а скатилась к двери и осталась лежать у порога.
Дверь со скрипом приоткрылась. На пороге стоял высокий сухой старик: в одной руке лампа, в другой старый карабин.
— Кого ещё принесло перед самым утром? — пробормотал он.
За хребтом вновь залаяла собака, на этот раз уверенно и близко. Старик поднял голову, прислушался, а потом увидел лицо лежавшей девушки и мгновенно перестал щуриться…
