Сознание вернулось вместе с болью. Казалось, в тело одновременно вонзились тысячи раскалённых игл. Лера открыла глаза и увидела низкий закопчённый потолок, керосиновую лампу и старый тулуп, которым была укрыта. Её ступни находились в тазу с едва тёплой водой, а Савелий Остапович медленно поливал их из ковша.
Она не сразу вспомнила, где находится. Обрывки ночи возвращались толчками: свет фар, тяжесть чужого одеяла, лицо отца на полу, морозный воздух и голос Матвиенко за деревом. Лера дёрнулась, собираясь встать, но старик удержал её за плечо. Он объяснил, что резкое тепло после такого холода может причинить ещё больший вред и что сейчас спасение зависит от терпения, а не от скорости.
В маленьком зимовье не было ничего лишнего. На стене висели снасти, возле печи сушились рукавицы, на полке стояли жестяные банки с травами. Через покрытое инеем окно едва пробивался серый свет. Это место казалось хрупким островом среди бесконечного леса, но Лера впервые после нападения смогла услышать собственное дыхание, а не голоса преследователей.
— Не дёргайся, — строго сказал он. — Горячее сейчас нельзя. Кровь пошла — вот и болит. Радуйся, молодая ещё, иначе ноги пришлось бы спасать совсем другим способом.
Губы не слушались. Старик помог ей выпить горький хвойный отвар, вытер ступни холстиной, натянул две пары шерстяных носков. Делал всё бережно, но без суеты, как человек, не раз возвращавший замёрзших людей с края.
— Я Савелий Остапович, — представился он, хотя Лера уже догадалась. — А ты Сергея Мироненко дочь.
Она кивнула, и слёзы неожиданно потекли к вискам. В этой безымянной глуши незнакомец знал отца и, значит, хотя бы на несколько минут она перестала быть совсем одна.
— Плачь потом. Сейчас пей и приходи в себя.
Когда дрожь ослабла, Лера спросила, как он её узнал. Савелий долго рассматривал её, сворачивая самокрутку грубыми пальцами.
— На мать похожа. Елена была светлая, улыбалась так же. Я её хорошо знал.
Лера приподнялась.
— Откуда? Отец говорил, что мы всегда жили в городе.
— Она приезжала сюда к нему, когда он работал в этих местах. Ты тогда совсем маленькая была.
Старик попытался уйти от разговора, но Лера не позволила. Она рассказала о ночном нападении, о Громенко, о словах Матвиенко и о странной уверенности, что отец много лет ждал именно этого. Савелий Остапович дослушал, бросил недокуренную самокрутку в печь и тяжело вздохнул.
— Лет двенадцать назад здесь промышляла большая компания. Редких зверей били ради меха, ловчих птиц вывозили богатым покупателям. За одного хорошего сокола платили столько, сколько местный человек за несколько лет не заработает. Обороты были огромными, а за ними стояли люди не поселкового масштаба.
— Отец расследовал это?
— Он служил в природоохранном подразделении. Нескольких исполнителей поймал, доказательства собрал. До главных почти добрался. Кого-то посадили, а кого-то он почему-то отпустил или ему не дали довести дело.
— Леонида Громенко?
Савелий коротко вздрогнул.
— Это имя здесь без нужды не произноси. Сейчас он уважаемый хозяин «Сапсана». Полпосёлка получает от него деньги, начальники приезжают к нему ужинать. Тот, кто когда-то бегал по лесу с браконьерским ружьём, теперь показывает гостям лицензии и называет себя предпринимателем.
— Почему отец ушёл со службы?
Старик отвёл взгляд.
— Это должен рассказать он. Знаю одно: после того дела Сергей снял форму, увёз тебя подальше, а спустя годы вернулся сюда один. Поселился у самого леса, будто караулил старую яму. Я спрашивал, почему не уедет к людям. Он отвечал: здесь спокойнее.
Отцовские странности складывались в страшную и ясную картину. Высокий забор, засовы, ключ от оружейного шкафа, взгляд на дорогу, долгие годы тренировок, ставших особенно жёсткими после смерти Елены, — всё было не болезненной подозрительностью. Сергей Андреевич ждал возвращения опасности и заранее готовил дочь к ночи, о которой не решался рассказать.
— Он знал, что они придут, — прошептала Лера.
— Возможно. Сейчас важнее другое: собака идёт по твоему следу. До утра они будут здесь.
Савелий снял карабин, проверил патронник и достал из-под нар старые валенки, потёртую куртку, шапку и рукавицы покойной жены. Одежда была Лере велика, но после ночи в майке казалась настоящими доспехами.
— Отдохнёшь до света и уйдём.
— Куда?
— Решим по дороге.
— А отец? Если его забрали?
Савелий на мгновение замер.
— Хотели бы убить на месте — не оставили бы живым. Значит, он им тоже зачем-то нужен. Возможно, пока жив.
Слово «пока» снова прозвучало как приговор с отсрочкой. Лера закрыла глаза, а далеко от зимовья Сергей Андреевич в этот момент приходил в себя на холодном полу собственного разгромленного дома…
