База «Сапсан» встретила Леру запахом жареного мяса, ровным электрическим светом и спокойной сытостью. После долгих часов погони и холода эта ухоженная роскошь вызывала почти физическую тошноту. По пути через двор она увидела вдоль ограды крытые вольеры. На жердях под кожаными колпачками сидели крупные хищные птицы.
Отец с детства учил её различать лесных животных. Лера поняла, что птиц здесь слишком много для обычной охоты, а оснащение предназначено не для развлечения гостей. Перед ней был товар, о котором рассказывал Савелий. Старая торговля не исчезла — она лишь спряталась за красивыми воротами и разрешительными бумагами.
Девушку ввели в главный дом. В комнате с камином висели шкуры и головы зверей, пол закрывали дорогие ковры. Её посадили на стул, развязали руки и дали горячий сладкий напиток. У двери остались двое охранников.
Леонид Громенко появился через десять минут. Лера ожидала увидеть грубого бандита вроде Руденко, но вошёл подтянутый мужчина с ухоженной седой бородой, в мягком дорогом свитере. У него было внимательное лицо врача и негромкий, приятный голос.
— Здравствуйте, Валерия Сергеевна. Прошу простить за обращение моих людей. Вас должны были привезти прямо сюда. Руденко самовольно остановился в лесу, а после вашего побега всё вышло из-под контроля.
Он оглядел её поцарапанные руки, порванный рукав и покачал головой. В его глазах мелькнуло не сочувствие, а любопытство.
— Вся в отца.
— Где он?
— Насколько знаю, жив и уже ищет вас. Собственно, мы рассчитывали именно на это.
— Что вам нужно?
Громенко встал у камина, поправил полено кочергой и некоторое время смотрел на огонь.
— Ваш отец однажды едва не разрушил мою жизнь. Я был молод, всё только начиналось, а он арестовал людей, с которыми я работал, перекрыл маршруты и подобрался ко мне. Я мог надолго лишиться свободы.
— Но не лишились.
— Не лишился. И давно не держу обиды. То, что Сергей Андреевич сломал, я построил заново — умнее, прочнее и гораздо больше. Теперь я не человек с ружьём в лесу, а законный хозяин базы. У меня разрешения, контракты, влиятельные гости. Он же сидит в своём старом доме и сторожит прошлое. Так кто из нас победил?
Громенко говорил охотно, словно много лет репетировал эту речь для Сергея, а теперь решил произнести её дочери. Он называл незаконную охоту «использованием ресурсов», запуганных жителей — «надёжными работниками», а купленное молчание — «порядком». В его картине мира преступлением считалось не уничтожение животных и людей, а любая помеха денежному потоку.
— Ваш отец так и не понял одной вещи, — продолжил он. — Закон существует, пока за ним стоит сила. Тогда сила была у него: форма, полномочия, молодость. Потом всё это закончилось, а у меня появились связи и средства. Он остался сторожить прошлое, а я занялся будущим.
Лера всмотрелась в аккуратные руки хозяина базы. На них не было ни грязи, ни крови, ни следов тяжёлой работы. Такие люди редко делали что-либо сами. Они превращали чужой страх в услугу, чужую бедность — в верность, чужие руки — в оружие, а после спокойно рассуждали о силе.
Лера подняла обмороженные ладони.
— Если вы победили и всем довольны, почему ваши люди ломают двери и гонят меня по лесу?
Улыбка Громенко стала слабее. За безупречно спокойным выражением она заметила тревогу. Хозяин базы боялся, причём сильнее, чем хотел показать.
— Умный вопрос. У вашего отца осталась одна вещь, которую он много лет держит как петлю на моей шее. Двенадцать лет мы соблюдали простое равновесие: он молчит, я не приближаюсь к нему и к вам. Сделка устраивала обе стороны.
— Что изменилось?
— Обстоятельства. Теперь эта вещь должна исчезнуть окончательно, а Сергей Андреевич добровольно её не отдаст. Я слишком хорошо его знаю.
Громенко сел напротив и посмотрел почти с сожалением.
— Вы единственный человек, ради которого он расстанется с чем угодно: с доказательствами, со свободой, с жизнью. Ничего личного. Вы просто единственная цена, которую ваш отец согласится заплатить…
