Он пересмотрел график использования ее тела. Понедельник — Литвиненко, среда — Черненко. Первая и третья пятницы месяца — старшие офицеры.
Все аккуратно, по табелю, как распределение вахт. Боцман Романюк пришел первым из новых, грубый, пахнущий потом и табаком. Он не пытался быть нежным, как Черненко, брал свое быстро по-животному, не глядя в глаза.
Уходил, не сказав ни слова. Старший механик Степаныч отказался. — Я не могу, — сказал он Литвиненко. — Это неправильно.
— Девчонка не виновата, что оказалась здесь. Не буду я этим пользоваться. — Литвиненко пожал плечами.
— Твое дело. Значит, в очереди будут только двое. — Оксана услышала об отказе Степаныча от Тараса. Радист снова начал с ней разговаривать. Совесть, видимо, притупилась от времени.
— Степаныч за тебя заступился. Сказал, что это свинство. Литвиненко чуть не выгнал его, но Степаныч — лучший механик на флоте, без него судно встанет.
— Так что просто вычеркнул из графика.
— График, — повторила Оксана. — У меня есть график. — Тарас кивнул, глядя в сторону.
— Мужики говорят, что ты теперь общая, что Литвиненко тебя раздает. Это правда?
Оксана не ответила. Что тут скажешь?
— Да, это правда.
Она стала не человеком, а ресурсом, распределяемым по табелю. Общей собственностью высшего руководящего состава. Валютой, которой капитан платил за лояльность подчиненных.
Она спросила у Литвиненко однажды, почему не всем, почему только старшие. Он посмотрел на нее как на глупую. — Потому что нужна иерархия.
— Если дам всем, ты превратишься в проститутку, а так ты привилегия, знак статуса. Матросы видят, что у начальства есть доступ к женщине, и работают лучше, мечтая когда-нибудь дорасти. — Это мотивация, система управления, понимаешь? — Оксана поняла: ее тело было инструментом власти, способом поддержания порядка.
Литвиненко был не просто насильником, он был управленцем, который использовал все доступные ресурсы для достижения цели. Однажды ночью после очередного визита Оксана встала, подошла к иллюминатору. За стеклом была темнота и огни далеких звезд.
Она приложила ладонь к холодному стеклу и попыталась почувствовать хоть что-то. Злость, отчаяние, ненависть. Но внутри была только пустота.
Она перестала быть человеком, стала функцией, объектом в системе обмена. И самое страшное, она почти смирилась с этим. К четвертому месяцу Оксана перестала считать себя живой.
Она функционировала, готовила, убирала, принимала посетителей по графику, но внутри была мертва. Диссоциация стала не защитным механизмом, а постоянным состоянием. Она смотрела на мир через толстое мутное стекло, где все звуки приглушены, все цвета блеклые, все эмоции — чужие.
Литвиненко заметил перемены. — Ты какая-то не такая стала, — сказал он однажды, лежа рядом после. — Раньше хоть реагировала как-то, а теперь как кукла, даже неинтересно.
Оксана молчала, глядя в потолок. Реагировать? Как можно реагировать, когда внутри пустота? — Может, тебе к доктору сходить, — продолжал Литвиненко. — Судовой врач посмотрит.
— Может, витаминов не хватает или нервы сдали. Витаминов. Он думал, что это от нехватки витаминов.
Судовой врач, Ильич, пожилой алкоголик с трясущимися руками, принял ее в лазарете. Послушал сердце, проверил давление, заглянул в горло. — Физически здорова, — объявил он, — а что с головой — это не моя специальность.
— Могу валерьянки дать или феназепам, если совсем плохо.
— Дайте феназепам, — попросила Оксана. Он выдал ей блистер таблеток.
— По одной на ночь, не больше, а то привыкнешь. — Оксана начала принимать таблетки. Они помогали отключаться быстрее, погружаться в беспамятный сон без сновидений.
Это было единственное время, когда она чувствовала что-то похожее на покой, но химическое забвение не решало проблемы. Днем она все равно была оболочкой. Экипаж это чувствовал.
Матросы начали относиться к ней не как к женщине, а как к предмету обстановки. Здоровались мимоходом, брали еду молча, не благодарили. Она стала частью судна, такой же безликой, как переборки и механизмы.
Черненко попытался поговорить с ней как-то вечером. — Оксана, я вижу, тебе плохо. Может, поговоришь со мной, расскажешь, что чувствуешь? — Она посмотрела на него долгим, пустым взглядом.
— Ничего не чувствую. Совсем ничего.
— Это ненормально.
— Человек должен что-то чувствовать.
— Я больше не человек. Я функция.
— Отверстие, которым пользуются по графику. — Черненко побледнел. — Не говори так.
— Ты все еще…
— Что?
— Все еще что?
— Женщина. Личность. — Оксана усмехнулась беззвучно.
— Женщины не продаются по табелю. Личности не лежат неподвижно, пока их используют. Я — вещь, собственность, и чем быстрее ты это признаешь, тем честнее будешь сам с собой.
Черненко больше не пытался разговаривать. Приходил, брал свое молча, уходил. Подарки перестал приносить, видимо, понял, что они бессмысленны…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
