Оксана спустилась с мостика, понимая, что союзников здесь не будет. Все были частью системы, все зависели от капитана. Никто не рискнет ради нее.
Она попыталась обратиться к простым матросам, может быть, среди них найдется тот, кто сохранил совесть. Но матросы избегали ее взгляда. Они знали, что происходит, и знали, чем это кончится.
Никто не хотел встревать. На судне действовал неписаный закон: не высовывайся, не защищай чужих, береги свою шкуру. Один только молодой матрос, Богдан, парень лет девятнадцати, с детским лицом и испуганными глазами, осмелился заговорить с ней.
Подошел после ужина, когда она мыла посуду. — Слушай, Оксана, я слышал, что Литвиненко тебя достает. — Она обернулась, вытерла руки о фартук.
— Слышал правильно.
Богдан мялся, переминался с ноги на ногу. — Это… это неправильно, я бы хотел помочь, но… — Он замолчал.
— Но боишься?
— Не то чтобы боюсь, просто… Если я пойду против Литвиненко, он меня уничтожит.
— Высадит в первом порту, занесет в черный список. Я больше никогда не устроюсь на судно, а мне семью кормить. Мать больная, сестра маленькая.
Его голос был полон отчаяния. — Прости, я правда бы хотел, но не могу. — Оксана кивнула.
— Понимаю. Иди. Спасибо, что хоть сказал.
Богдан ушел, сгорбившись, как под тяжестью вины, а Оксана осталась стоять у раковины, глядя на свое отражение в мутном окне. Усталое лицо, темные круги под глазами, плотно сжатые губы. Она изменилась за эти недели.
Что-то внутри начало твердеть, огрубевать. Оставалось три дня до возвращения Литвиненко. Она попыталась составить план сопротивления, вооружиться ножом.
Но что толку, он сильнее, опытнее. К тому же, если она поранит капитана, ее просто выбросят за борт. Несчастный случай, упала ночью, никто не видел.
Море не выдает тел. Закрыться в каюте и не выходить? Но тогда ее силой выведут. Литвиненко может отдать приказ, и десять человек выломают дверь.
Куда она денется? Голодовка? Протест? Она представила себе, как отказывается есть, требует справедливости. Литвиненко только посмеется. Пусть голодает.
Через три дня сама приползет на коленях. Каждый вариант заканчивался тупиком. Система была герметична.
Нигде не было щели, в которую можно было бы просочиться. В одну из ночей, когда она лежала без сна, глядя в темноту, к ней пришла страшная мысль. Единственный способ избежать Литвиненко — сделать себя непривлекательной.
Обезобразить лицо, порезать щеку, выжечь кожу кислотой. Если она станет уродливой, может быть, он потеряет интерес? Но эта мысль была настолько чудовищной, что Оксана выгнала ее прочь, как ядовитую змею. Она еще не дошла до этой точки.
Еще не сломалась настолько. Остался один день. Оксана готовила ужин на автопилоте.
Резала картошку, жарила рыбу, помешивала кашу. Руки двигались сами по себе. Мозг работал отдельно, прокручивая одно и то же.
Что будет завтра ночью? Как она поступит? Будет ли сопротивляться до конца, зная, что это бессмысленно? Или сдастся сразу, чтобы хотя бы избежать насилия? К ней снова подошел Степаныч. Взял тарелку, сел за стол в углу, жестом позвал ее. — Садись, поешь со мной.
Оксана села, не притронувшись к еде. — Завтра он придет, — сказала она тихо.
— Знаю.
— Что мне делать?
Степаныч долго жевал, глядя в тарелку.
— Скажу тебе вещь, которую ты не хочешь слышать. Но скажу, потому что жалко смотреть, как ты себя изводишь.
Он отложил вилку. — Ты уже проиграла. С того момента, как ступила на это судно, ты проиграла.
— Литвиненко получит свое. Сегодня, завтра, через неделю. Неважно.
— Вопрос только в том, сколько ты будешь страдать до этого.
— Значит, надо просто сдаться? Отдать себя как вещь?
— Не как вещь. Как человек, который хочет выжить.
Степаныч посмотрел ей в глаза. — Слушай, я не говорю, что это правильно. Это мерзко.
— Это несправедливо. Но это реальность. И в реальности не всегда можно выбирать между хорошим и плохим.
— Иногда выбираешь между плохим и ужасным. Ты можешь сопротивляться, и тогда он тебя изнасилует, избив перед этим. Или ты можешь согласиться, и тогда хотя бы сохранишь остатки достоинства.
— Выбор мерзкий, но он есть. — Оксана молчала. Где-то в глубине души она знала, что он прав.
Но принять эту правду означало признать, что мир устроен чудовищно несправедливо, что нет защиты, что сильный всегда победит.
— А та женщина, которая была до меня, она согласилась?
Степаныч кивнул.
— Согласилась.
— После того как сопротивлялась две недели. Литвиненко ее морил голодом, не давал спать, заставлял работать по восемнадцать часов. Когда она согласилась, он стал мягче.
— Давал привилегии, лучшую еду, сигареты, алкоголь. Но к концу рейса она все равно сломалась. Потому что одно дело — согласиться один раз, другое — жить с этим месяцами.
— И что ты хочешь мне сказать?
— Я хочу сказать, что у тебя нет хороших вариантов. Есть только вариант, при котором ты доедешь до берега живой и психически вменяемой. Если хочешь выжить, договорись с ним.
— Поставь условия. Требуй взамен защиты, привилегий. Сделай это сделкой, а не изнасилованием.
— Так хоть какую-то власть над ситуацией сохранишь. — Он встал, положил руку ей на плечо. — Подумай.
— У тебя еще есть время.
Ночь перед роковым днем Оксана не спала вообще. Лежала на койке, глядя в потолок, слушая, как скрипит судно, как воет ветер, как где-то наверху лязгают цепи.
Мысли метались, как крысы в клетке. К рассвету она приняла решение. Когда Литвиненко придет, она не будет сопротивляться.
Но и не сдастся просто так. Она поговорит с ним, как взрослая с взрослым. Поставит условия, попытается превратить насилие в договор.
Это было отвратительно. Это было унизительно. Но это был единственный способ сохранить хоть что-то от себя…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
