Литвиненко пришел ровно в полночь. Три коротких стука, как условный сигнал, как пароль. Оксана сидела на койке, одетая, с прямой спиной и сжатыми кулаками.
Она заставила себя встать, подойти к двери, снять крючок. Открыла сама, это было важно. Не он ворвался, а она впустила.
Небольшая разница, но в ее голове это имело значение. Литвиненко вошел без бутылки на этот раз, трезвый, собранный, с жестким выражением лица. Закрыл дверь за собой, прислонился к ней спиной, скрестив руки на груди.
— Ну что, неделя прошла, передумала? — Оксана стояла у тумбочки, держась за ее край. Голос, когда она заговорила, был на удивление ровным.
— Я хочу поговорить.
— По-взрослому, как вы сказали. — Литвиненко приподнял бровь.
— Слушаю.
— Если я… Если я соглашусь, у меня есть условия. — Он усмехнулся, но в усмешке не было насмешки. Скорее, признание ее права на торг.
— Какие условия?
Оксана сглотнула. Слова давались с трудом, каждое было как камень, который надо вытолкнуть из горла.
— Первое.
— Это остается между нами. Никто из экипажа не должен знать. Никаких намеков, шуток, разговоров.
Литвиненко кивнул. — Справедливо. Дальше.
— Второе. Я не хочу насилия. Если это будет происходить, то… добровольно.
— По моему согласию каждый раз.
— Договорились. Третье.
— Я хочу защиты. От остальных. Если кто-то из экипажа попытается, если кто-то решит, что раз капитан, то и ему можно… — Она не могла закончить фразу.
Литвиненко шагнул к ней, положил тяжелые руки ей на плечи. Оксана застыла, заставляя себя не отшатнуться. — Ковальчук, я не животное, и команда моя не стая волков.
Его голос был спокойным, почти мягким. — То, что будет между нами, это не изнасилование, это… отношения. Взрослые отношения между мужчиной и женщиной, которые месяцами живут в замкнутом пространстве.
— Ты мне нравишься. Я тебе… Может, нет, но со временем привыкнешь. Это нормально.
Оксана посмотрела ему в глаза. В них не было похоти, не было жестокости. Только спокойная уверенность человека, который получает то, что хочет.
— Это не отношения, — сказала она тихо. — Отношения — это выбор. У меня нет выбора.
— У всех есть выбор. — Литвиненко убрал руки и отошел, сел на край койки. — Ты могла отказаться от работы.
— Могла не подписывать контракт. Могла сойти с судна в первом же порту, заявив о болезни. Ты сделала выбор остаться.
— И я делаю выбор быть с тобой. Где тут нет выбора? — Оксана хотела возразить, но слова застряли. Он был прав формально.
И именно эта формальная правота делала все еще отвратительнее. Он превращал насилие в логику, в разумное решение, в неизбежность. — Четвертое условие, — продолжила она, игнорируя его слова.
— Когда мы вернемся, я ухожу. Больше никогда не работаю на ваших судах.
— Конечно. — Литвиненко пожал плечами.
— Я не держу никого силой. Отработаешь контракт, получишь деньги, уйдешь. Никаких претензий.
Он говорил так, как будто они обсуждали график работы или меню на неделю. Спокойно, деловито, без эмоций. Оксана почувствовала, как внутри что-то рвется.
Последняя нить, связывающая ее со старой собой, с девушкой, которая верила в справедливость. — Тогда у меня последнее условие, — сказала она, и голос ее задрожал. — Когда это кончится, когда я сойду на берег, я хочу забыть, что это было.
— Я не хочу нести это с собой всю жизнь. Поэтому прошу, будьте… человеком. Не делайте больнее, чем необходимо.
Литвиненко встал, подошел к ней, взял ее лицо в ладони. Его руки были теплыми, грубыми, пахли табаком и машинным маслом. — Я не садист, Оксана.
— Я просто мужчина, который месяцами живет без женщины. И ты единственная здесь. Если ты не будешь сопротивляться, не будешь устраивать сцены, все будет нормально.
— Я обещаю. — Он наклонился, поцеловал ее в лоб. — А теперь ложись.
— Я хочу тебя. — Оксана закрыла глаза. В голове пронеслась последняя мысль.
Это не изнасилование, если ты согласна. Это не предательство себя, если у тебя нет выбора. Это не конец, а просто… выживание.
Она легла на койку, натянув одеяло до подбородка, и отвернулась к стене. Литвиненко лег рядом, обнял ее за плечи, притянул к себе. Его дыхание было горячим на ее шее.
— Расслабься, — прошептал он. — Чем быстрее ты расслабишься, тем легче будет. — Оксана сжала зубы, закрыла глаза и ушла внутрь себя.
В то место, куда не мог достать никто, где ее настоящая личность пряталась за толстыми стенами, отгородившись от реальности. Она научилась этому фокусу еще в детстве, когда родители ссорились. Просто уходила внутрь и ждала, пока все закончится.
Тело осталось на койке, а она сама, та настоящая Оксана, которая мечтала о море, о свободе, о будущем, спряталась так глубоко, что не чувствовала ничего. Когда все закончилось, Литвиненко встал, оделся, посмотрел на нее сверху вниз. — Завтра принесу тебе шоколад.
— И сигареты, если куришь. — Он застегнул китель. — Ты молодец, умная девочка.
— Так легче для всех. — Дверь закрылась за ним. Оксана лежала неподвижно еще минут десять, потом встала, подошла к рукомойнику, налила воды в таз.
Холодная вода обжигала кожу, она мылась долго, тщательно, пытаясь смыть с себя запах его одеколона, пота, табака, но запах не смывался. Он въелся глубже кожи, в память, в сознание. Когда она посмотрела в зеркало над рукомойником, то не узнала свое отражение.
Это была другая женщина, с пустыми глазами, с плотно сжатыми губами, с лицом, на котором не осталось ничего от прежней наивности. Она легла обратно на койку, натянула одеяло, зарылась лицом в подушку. Слез не было.
Она думала, что будет плакать, но слезы не шли. Вместо них — только пустота. Огромная, холодная пустота там, где раньше было что-то живое.
Она заснула только под утро. И снились ей не кошмары, а ничего. Просто чернота…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
