Беззвучная и бесконечная. На следующий день все было как обычно. Подъем в пять утра, завтрак в шесть.
Команда ела, не поднимая глаз. Литвиненко сидел во главе стола, читал газету, пил чай. Когда Оксана подошла налить ему еще, он мельком глянул на нее и едва заметно кивнул.
Никто ничего не заметил. Или все сделали вид, что не заметили. После завтрака на тумбочке в ее каюте появилась плитка импортного шоколада и пачка импортных сигарет.
Оксана посмотрела на них долго. Потом взяла шоколад, разломила пополам и съела медленно, жуя механически. Сладость на языке казалась неуместной, почти оскорбительной.
Но она ела, потому что это была часть сделки. Часть той новой реальности, в которой она теперь жила. Следующие недели слились в монотонную рутину нового существования.
Оксана готовила, убирала, раздавала еду, как автомат. Улыбалась, когда надо было улыбаться, отвечала, когда задавали вопросы. Но внутри оставалась пустой оболочкой, механизмом без души.
Литвиненко приходил два-три раза в неделю, всегда поздно ночью, когда экипаж спал. Стучал условным образом, три коротких удара. Оксана впускала его без слов.
Они не разговаривали. Он брал свое, оставлял какой-нибудь подарок, конфеты, консервы, журнал, флакон духов, привезенный из прошлого рейса, уходил тихо, как вор. К третьему разу она перестала реагировать: просто лежала неподвижно, глядя в потолок, считая трещины в краске.
Литвиненко это устраивало. Он не хотел страсти, не хотел участия.
Ему нужно было тело, доступное и покорное. Оксана давала ему это тело, спрятав себя настоящую глубоко внутри. Экипаж молчал.
Но все знали. Это чувствовалось в том, как изменилось отношение. Матросы перестали пялиться на нее с вожделением.
Теперь во взглядах было что-то другое, смесь презрения и жалости. Она стала не объектом желания, а собственностью капитана, неприкасаемой, но оттого не менее униженной. Боцман Романюк однажды задержался на камбузе после ужина.
Закурил. Смотрел, как она моет посуду. — Ну что? Привыкла? — спросил он с усмешкой.
Оксана не ответила. Продолжала тереть тарелку. — Литвиненко тебя неплохо устроил.
— Каюта теплая, жратва отборная, работа легкая. За такую жизнь можно и ноги раздвинуть, правда? — Оксана повернулась к нему, держа в руке нож для чистки рыбы. Взгляд ее был холодным, пустым.
— Вали отсюда, Романюк. Пока цел. — Боцман расхохотался, но отступил к двери.
— Ого! Характер проснулся. — Он затушил окурок о стол. — Ладно, не обижайся.
— Просто говорю как есть. Ты теперь не просто кок. Ты капитанская подстилка.
— Все это знают, и ты знаешь. Так что не строй из себя святую. — Он ушел.
Оксана осталась стоять с ножом в руке, и по лезвию медленно стекала вода, похожая на слезы. Но сама она не плакала. Слезы кончились две недели назад.
Радист Тарас избегал ее. Когда они встречались в коридоре, он отводил глаза, бормотал приветствия и спешил пройти мимо. Однажды она остановила его, схватив за рукав.
— Тарас, почему ты меня избегаешь? — Он не смотрел на нее.
— Не избегаю. Просто работы много.
— Ты же обещал помочь. Ты же говорил…
— Я ничего не обещал. — Тарас высвободил руку, и в его голосе прорезалась злость.
— Я говорил, что не знаю, смогу ли помочь. И оказалось, не смог. Извини, но я не герой.
— Я такой же трус, как все здесь.
— Я не прошу героизма. Я просто хочу, чтобы ты не отворачивался, чтобы хотя бы со мной разговаривал.
Тарас посмотрел на нее наконец. В его глазах была боль. — Оксана, я не могу, понимаешь? Когда я смотрю на тебя, я вижу свое бессилие.
— Вижу, что я слабак, который не посмел защитить женщину. Мне стыдно, и этот стыд невыносим. Легче избегать тебя, чем каждый день встречать твой взгляд.
Он развернулся и ушел быстрым шагом. Оксана осталась одна в пустом коридоре, где лампочки мигали от качки, отбрасывая дергающиеся тени на стены. Она была совершенно одна…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
