Островок в океане равнодушия. Промысел пошел хорошо. Сети приходили полными.
Тонны ментая, трески, камбалы. Экипаж работал по четырнадцать часов в сутки, обрабатывая улов, замораживая, упаковывая. Все были вымотаны до предела.
По вечерам в кубрике пахло потом, рыбой и тяжелым сном обессиленных людей. Литвиненко был доволен. План перевыполнялся.
Это означало премии, награды, повышения. Он стал приходить к Оксане реже, работа отнимала все силы. Но когда приходил, был в хорошем настроении, даже ласковым по-своему.
— Видишь, как хорошо все сложилось, — говорил он после очередного визита, лёжа рядом с ней. — Промысел удачный, команда работает без сбоев, и ты молодец. Не устраиваешь истерик, не жалуешься.
— За это тебя уважаю. — Оксана молчала. Она научилась молчать.
Слова потеряли смысл. — Когда вернемся, — продолжал Литвиненко, — я дам тебе хорошую характеристику. Можешь устроиться на любое другое судно.
— Или на берегу. Куда захочешь. Считай, я тебе карьеру делаю.
— Карьеру? — Он называл это карьерой. Оксана закрыла глаза и снова ушла внутрь себя, туда, где его голос не доставал. Но постепенно что-то начало меняться.
Она заметила это не сразу, начала чувствовать странную отстраненность не только от того, что происходило ночью в каюте, но и от всего остального. От еды, которую готовила, от людей вокруг, от самой себя. Однажды, разделывая рыбу, она порезала палец, глубоко, до кости.
Кровь полилась на разделочную доску, смешиваясь с рыбьей слизью. Она смотрела на рану и не чувствовала боли. Просто смотрела, как будто это был чужой палец, чужая кровь.
Тарас, проходивший мимо, заметил, схватил ее руку. — Ты что, не чувствуешь? Надо перевязать. — Он оттащил ее к аптечке, промыл рану, забинтовал.
Все время ругался, как она может быть такой беспечной. А Оксана молчала и думала: «Я правда не чувствую».
«Не чувствую боли, не чувствую ничего». Это было началом диссоциации. Психика защищалась единственным доступным способом — отключением эмоций.
Мир становился плоским, нереальным, как кино на экране. Оксана смотрела на свою жизнь со стороны, как зритель на скучный фильм, где главная героиня делает что-то непонятное и неправильное. Она начала терять счет дням.
Раньше вычеркивала каждый день на календаре, отсчитывая дни до конца рейса. Теперь забывала это делать. Дни сливались в один бесконечный день без начала и конца.
Степаныч снова заговорил с ней. Подошел после ужина, когда она стояла на палубе, куря сигарету. После трёх недель визитов Литвиненко Оксана начала курить.
Дым помогал заполнить пустоту. — Ты держишься? — сказал Степаныч. — Это хорошо.
— Держусь, — эхом повторила Оксана. Голос был чужим, механическим.
— Только не дай себе сломаться окончательно.
Он закурил рядом с ней, глядя на волны. — Я видел женщин, которые переставали чувствовать. Знаешь, чем это кончается?
— Чем?
— Они просто перестают быть, превращаются в оболочку.
— Тело живет, а внутри — никого. — Он повернулся к ней. — Не дай себе стать оболочкой, Оксана.
— Сохрани что-то внутри. Хоть что-то. Иначе, когда рейс кончится, возвращаться будет некому.
Оксана посмотрела на него.
— А если уже поздно?
Степаныч помолчал, затянулся.
— Тогда придется собирать себя по кусочкам.
— На берегу. Долго и больно, но возможно. Главное — не забыть, кем ты была до всего этого.
Он ушел. А Оксана осталась стоять у борта, пытаясь вспомнить. Кем она была? Девушка с мечтами о море? Повар с амбициями? Активистка с верой в светлое будущее? Все это казалось таким далеким, как будто было в другой жизни, с другим человеком…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
