В доме стало очень тихо, и слышно стало только детей за окном. Шевченко замолчал сам. Он стоял и, кажется, вслушивался в то, что сказал. «Я не то…» — начал он. «Что?»
«Я не в том смысле». «В том». Оксана встала. Вы это на память выучили или своими словами? Он не ответил.
Лицо у него пошло красными пятнами. «Кто вам про фонарь у котельни сказал?» — спросила она. «Вы же там не ходите, вы на машине». Шевченко сгреб свёрток со стола, сунул за пазуху и пошёл к двери, задев плечом косяк. Андрей Сергеевич.
Он остановился, не оборачиваясь. «Скажите тому, кто послал», — сказала Оксана. «Если с матерью что-нибудь случится, хоть машина её заденет, хоть она на льду упадёт. Я в тот же день назову всё, что знаю, и не следователю, а куда выше. И имя ваше назову первым».
«Я ни при чём», — сказал он в дверь. Вы уже при чём? Дверь хлопнула. Она подошла к столу и увидела на краю кровь, тонкую полоску, смазанную. Посмотрела на руку.
Ноготь на среднем пальце был содран и висел. Она не помнила, когда это сделала. Мать она перехватила у пекарни в конце смены. Лидия Андреевна вышла на крыльцо в накинутом на плечи ватнике, и от неё, от платка, от рук шёл хлеб. Тёплый, кисловатый, тот самый, что держался в доме 20 лет.
Мама, поживи у тёти Светы в районном центре. С чего это? Просто до апреля. Мать посмотрела на неё внимательно. Приходил кто?
Приходил. Кто? Неважно. Ксюша, мама, поживи. Тётя Света одна, ей веселее будет.
Лидия Андреевна помолчала, застёгивая ватник. А ты? А я тут. Ну и я тут, — сказала мать. Мама…
Я одна не поеду. Она сказала это просто, как говорят про очередь за молоком. Ты пойми, дочка, я уеду, а тебя тут ночью в окно постучат. И что, мне в районном центре сидеть и ждать? Тебе к пяти часам утра ходить нельзя мимо котельной.
Мать остановилась. Она стояла на утоптанном снегу у крыльца, маленькая, в платке, и Оксана видела, как до неё доходит. «Вот оно как», — сказала Лидия Андреевна. «Мама…» «Ладно».
Она поправила платок. С Надеждой буду ходить. Она с Руденко ходит. Они мимо нас идут. «Я к ним прибьюсь».
«Надежда с тобой не разговаривает». «Разговаривает», — сказала мать со вчерашнего. Вчера Руденко при всех сказала, мол, Коваленко всю воду мутит. А Надежда ей: «Ты, Люба, помолчи. Девку на рельсах нашли, а ты про воду».
Она пошла вперёд, потом обернулась. «Тесто она мне тогда не подала», — сказала она. «А теперь пусть». 13 марта Кравченко вызвал её в контору станции. Он занял пустой кабинет рядом с бухгалтерией, разложил на двух сдвинутых столах старые подшивки и сидел над ними в пальто. В кабинете не топили.
Смотрите сюда, Оксана Николаевна. Он развернул к ней три листа с выписками. Ваши четыре платформы. Январь этого года, ноябрь прошлого. Так.
Так. А теперь август восемьдесят шестого. Он показал те же. Май восемьдесят шестого. Те же.
Октябрь восемьдесят пятого. Те же. Оксана наклонилась над листами. И везде порожние. Везде порожние.
И везде подчистка в графе следования. Кравченко выпрямился и потёр руки. Я поднял всё, что есть на станции за 3 года. Получается по четыре-шесть раз в год. Всегда одна и та же группа.
Всегда зимой или в конце сезона. Значит, не ошибка. Ошибка так не повторяется 30 раз, — сказал Кравченко. Ошибка ложится вразброс. Это были её собственные слова, которые она в январе говорила в кабинете второй от входа.
И вот теперь их говорил следователь прокуратуры и говорил как своё. И что дальше? Дальше встречная проверка на узловой. Я запросил их натурные листы за 3 года. Он собрал бумаги в стопку.
Если у них по этим датам эти платформы приходили гружёными, всё, схема доказана. Когда придёт ответ? Обещали к концу месяца. А по нападению? Кравченко помолчал.
По нападению у меня всё то же, что было, — сказал он. Но если пойдёт хищение, то нападение приложится. Мотив-то очевиден. Он говорил уверенно, а бумаги складывал слишком аккуратно. И Оксана впервые за 2 недели почувствовала не тяжесть, а что-то другое.
Как будто отпустили ремень на груди. Она вышла из конторы и всю дорогу до дома шла быстро. 14 марта её поставили на смену, первую после больничного. Всё было как всегда. Она приняла разъезд, проверила стрелку, растопила печку, разложила бланки. Порожняк прошёл в двадцать часов сорок минут.
После него до полуночи ничего не было, и она села разбирать подшивку за март. За те дни, что её не было, документы вела сменщица и надо было проверить и подшить. Бланки, корешки, суточные ведомости и акт. Акт о расхождении на обычном бланке от 25 февраля. Оксана взяла его двумя руками.
В акте говорилось, что при сверке натурного листа с накладными выявлено расхождение по количеству груза, что расхождение произошло вследствие неправильного оформления дежурной по разъезду, что недостача лесоматериалов составляет столько-то кубометров и что дежурная по разъезду с содержанием акта ознакомлена. Внизу стояли две подписи: начальника станции — его собственная, знакомая, с длинной петлёй, — и её — Оксаны Николаевны Коваленко. Она смотрела на неё и не могла оторваться.
Это был её почерк. Тот же наклон, та же связка в середине, тот же короткий хвост у последней буквы. Всё её до мелочи. 25 февраля она была на смене здесь, на разъезде, и ничего подобного не подписывала и никакого акта в глаза не видела. И ещё одно она поняла сразу, хотя ещё не понимала, зачем. Подпись была ровная, слишком ровная.
Так пишет человек, который не торопится и который смотрит на образец. Тогда она ещё думала, что достаточно будет прийти и сказать: «Это не моя рука». Она поднесла лист к лампе и долго смотрела на собственную фамилию, выведенную чужой рукой равнее, чем она когда-либо писала её сама. Копию акта она принесла в контору 16 марта к девяти часам утра.
Оригинал был не у неё. Оригинал ушёл в район ещё 26 февраля. Она проверила по журналу исходящих, и там всё стояло как надо. Дата, номер, кому. Значит, лист пролежал в подшивке на разъезде две с половиной недели, а его двойник за это время уже лёг на чей-то стол в районном центре.
В служебной комнате пахло чернилами и клеем. Раньше этот запах был её собственный, рабочий, и она его не замечала. Теперь она его чувствовала с порога, как чувствует чужой дом. Василий Михайлович, это не моя подпись. Дорошенко взял лист, посмотрел и положил на стол.
Твоя. 25 февраля я стояла на смене. Никакого акта я не подписывала и в глаза не видела. Ты его подписала здесь, в конторе, утром двадцать шестого, когда за бланками приходила. Я двадцать шестого за бланками не приходила. Приходила.
Он говорил спокойно, не повышая голоса. Наташа, она приходила двадцать шестого. Наталья Шевченко сидела у окна и не подняла головы. Не помню, — сказала она. Вот видишь, не помнит человек.
Это не «не помню», — сказала Оксана. Это «приходила» или «не приходила». Дорошенко достал из ящика вторую бумагу. Ладно, теперь о деле. Он развернул её и подвинул к Оксане.
По акту у нас недостача, сорок два кубометра. Разбираться будут не со мной и не с приёмосдатчиком, а с тем, кто оформлял. С тем, кто якобы оформлял. С тобой, Оксана Николаевна. Он смотрел на неё через стол, и лицо у него было почти сочувственным.
С сегодняшнего дня ты от дежурств отстранена до окончания проверки…
