В дверях возник плотный мужчина в дорогом пальто и басом объявил на всё помещение:
— Мог бы хоть раз до офиса добраться сам, а не гонять отца по сугробам.
Оксана стояла столбом. Её фиктивный муж выдавал премии, называя по фамилиям людей, которых, по её твёрдому убеждению, видел первый раз в жизни.
Она выскочила на парковку и тыкала в экран телефона, вызывая такси, пока не онемели пальцы. Он вышел следом.
— Я не злюсь, — сказала она. — Я чувствую себя идиоткой. Я тебя опекала. Я перед роднёй грудью вставала. Мне было неловко, что у тебя ни копейки за душой. Кем я была в твоих глазах? Забавной зверушкой для заскучавшего начальника?
— Сначала я согласился помочь, потому что узнал в тебе себя. А потом перестал играть. Отец второй месяц ищет повод помириться и попросил развезти конверты. Я взял их именно затем, чтобы всё вышло наружу разом, тянуть было уже некуда. Хотел рассказать тебе до начала раздачи, но опоздал на полчаса. И фамилию я просил не менять не из-за стыда, а чтобы тебя в документах компании не пробивали.
— Ты слово давал.
— Давал, — ответил он.
Аппарат в руке зазвонил. Голос матери срывался на хрип:
— Упал во дворе, увезла скорая, отнялась речь, лежим в местной больнице.
Оксана рванула к подъехавшей машине, не реагируя на окрик. К полуночи она сидела в коридоре больницы, обняв плачущую мать.
Усталый врач объяснял, что требуется срочный перевод в региональный сосудистый центр, и говорил тем самым тоном, каким расписываются в собственном бессилии.
Богдан появился через полчаса, всё в той же рубашке с корпоратива, только уже без галстука. Ушёл в конец коридора и звонил без остановки. В той клинике третий год лечили его мать, и половину врачей он знал по именам.
Реанимобиль пришёл через 40 минут. Пока дежурный медик передавал пациента бригаде, Богдан стоял рядом и делал пометки на обратной стороне товарного чека.
В региональной клинике подтвердили, что успели вовремя: промедли они ещё пару часов, исход был бы печальным.
Сутки спустя выяснилось, что отдельная палата, услуги сиделки и будущий курс реабилитации уже оплачены — вышло 340 тысяч.
— Я всё верну, — сказала Оксана.
— Отдашь, когда посчитаешь нужным, — кивнул он.
И спорить стало решительно не о чем.
Ночью в тихом коридоре он выложил остальное. Отец его, Мирон Степанович Левченко, владеет автобазой и складской сетью по всему региону. Сын у него один.
Два года назад отец провернул сделку, выкинув на мороз целую бригаду грузчиков — тех самых ребят, с которыми Богдан всё лето после диплома таскал ящики.
— Я упёрся. Поругались мы знатно, с битьём посуды. Хотя треснуло у нас годом раньше, когда он матери трубку не снял. Тогда я смолчал, а тут не смог. Ушёл на месяц, а вышло насовсем. Взял подержанный фургон и стал крутить баранку сам. На трассе никого не волнует, чей ты родственник. Там важно только одно: довёз товар вовремя или нет.
На рассвете медсестра выкатила в коридор кресло с женщиной. Лидия Павловна жила в пансионате при этой же клинике, и сын попросил спустить её вниз. Она вцепилась в него так, что стало понятно: до смерти боится потерять его снова.
— Добрая, — с трудом произнесла она, накрыв ладонь Оксаны своей слабой рукой. — Спасибо…
