Лишь возле поликлиники, захлопнувшись в машине и заблокировав двери, я позволила себе вдохнуть. Сумка лежала на пассажирском сиденье. В ней были флешка и книжка. В ней, возможно, было спасение Руслана, родителей и всего, что ещё осталось от нашей семьи…
В машине я сначала не сразу попала пальцем по кнопке запуска, хотя пользовалась ею сотни раз. Пальцы никак не слушались. Я сидела, уткнувшись лбом в руль, и смеялась беззвучно — не от радости даже, а от перегруза, от того, что тело пережило опасность и не понимало, куда деть лишний адреналин. Потом я достала из сумки флешку и книжку, проверила, на месте ли они, и только после этого завела двигатель.
По дороге обратно я объезжала главные улицы, выбирала более длинный путь, несколько раз смотрела в зеркало. Чёрных машин за мной не было, но теперь я знала: отсутствие видимой слежки не означает безопасность. В салоне пахло влажной травой и пылью из кабинета. На пассажирском сиденье лежала сумка, от которой зависело слишком много. Я положила на неё ладонь, будто могла так удержать правду от исчезновения.
В голове уже выстраивался следующий шаг. Не полиция, которая отказалась видеть преступление. Не прямой разговор с Русланом, потому что его могли контролировать. Сначала — понять содержимое флешки. Потом — Алла. Потом — тот, кому Руслан, возможно, успел довериться. Я больше не была слепой женой и не была только разгневанной дочерью. Я становилась частью плана, о котором ещё час назад не знала…
В гостиницу я вернулась с грязными джинсами, мокрыми кроссовками и руками, которые всё ещё мелко тряслись. Родители спали: врач накануне дал им лёгкое успокоительное, и впервые за несколько дней их лица казались спокойными. Я закрыла дверь на цепочку, села за маленький стол у окна, достала ноутбук и подключила флешку.
Папка раскрылась без пароля. Руслан оставил её так, будто надеялся: найдёт именно тот, кому можно доверять. Внутри были аудиофайлы с датами, фотографии документов, несколько сканов. Последний файл назывался: «Для Юлии».
Нажать я решилась не сразу. Сначала открыла запись разговора, где в названии значились Семён и Кирилл. В наушниках зашипели помехи, потом прозвучал низкий голос, от которого стало холодно даже в тёплом номере.
— Семён, это последнее предупреждение. Долг перевалил за двадцать миллионов. Завтра вечером я должен увидеть деньги или документ, который стоит этих денег. Иначе ты исчезнешь.
Семён ответил заискивающе, почти жалко:
— Кирилл, дай мне сутки. Дом старика всё покроет. Он упрямится, но я решу.
— Мне не нужен дом, в который я не могу войти по бумагам, — голос Горленко стал жёстче. — Нужна доверенность на продажу. Подписанная владельцем. Иначе это стены без цены.
— Сегодня вечером пришли своих людей, — быстро заговорил Семён. — В девять. Пусть заберут Степана. Если не подпишет, сломайте ему пальцы. Испугается — подпишет всё. Руслан не помешает. Я его удержу.
В наушниках раздался короткий смешок.
— Если старик заупрямится, он сам выберет, чем закончить ночь.
Запись резко оборвалась. Я сидела, не двигаясь. В девять. В ту самую ночь. Они собирались похитить моего отца, пытать его ради подписи. А Руслан устроил скандал раньше, выбросил родителей на улицу, сделал их видимыми, окружёнными соседями, случайными свидетелями, дождём, шумом. Он сорвал похищение ценой собственного имени.
Я открыла файл «Для Юлии».
Сначала долго было слышно одно дыхание. Потом голос Руслана — глухой, сорванный, бесконечно усталый.
— Юлия, любимая. Если ты это слушаешь, значит, либо меня уже нет рядом, либо я не смог сказать правду вовремя. Прости меня. Пожалуйста, прости.
Я зажала рот ладонью, чтобы не разбудить родителей.
— Семён должен Горленко огромные деньги. Я начал подозревать его, когда к матери стали приходить странные люди. Поставил запись на его телефон, нашёл разговоры. В ночь бури я услышал план: они хотели ворваться к твоему отцу, увезти его и заставить подписать документы. Времени не было. Люди Горленко уже были у дома.
Голос Руслана дрогнул.
— Я не мог драться с ними. Они бы убили нас всех. Единственное, чего они боятся, — свидетели. Поэтому я сделал то, за что ты должна была возненавидеть меня. Я ворвался, кричал, выгонял твоих родителей, выбрасывал вещи, чтобы соседи вышли, чтобы на улице было шумно. Я знал: при людях они не рискнут схватить Степана.
Я плакала беззвучно, до боли вцепившись зубами в губу.
— Я специально подготовил портфель. В нём были деньги и книжка на имя твоего отца. Я снял всё, что копил: наши будущие планы, участок, дом, всё. Хотел, чтобы он забрал портфель и уехал с твоей мамой как можно дальше. Но они испугались машин и убежали без него. Потом ты приехала домой…
На записи Руслан замолчал, и я услышала, как он пытается справиться с рыданием.
— Когда ты смотрела на меня так, будто я чудовище, я едва не сорвался. Мне хотелось упасть перед тобой на колени и рассказать всё. Но если бы твой гнев не был настоящим, Семён бы понял. Горленко понял бы. Тогда ты стала бы целью. Поэтому я позволил тебе уйти, думая обо мне самое страшное. Твоя ненависть была щитом, любимая. Единственным щитом, который я смог дать.
Записи на флешке были разными. В одних Семён разговаривал с Софией и раздражённо убеждал её, что «старики всё равно ничего не сделают». В других срывался на своих собеседников, обещал достать подпись, жаловался на Руслана, который «слишком много думает». Были фотографии долговых расписок, скриншоты переводов, снимки людей у ворот. Руслан собирал не хаотичный набор, а доказательную мозаику, терпеливо, ночью, в доме, где за ним следили…
