Лариса Фёдоровна встретила его в холле. Невысокая, плотная, собранная, с быстрым деловым голосом человека, привыкшего не тратить лишних слов там, где речь идёт о жизни и документах. Она провела его по коридору, где пахло тёплой хлоркой, детским мылом и чем-то больничным, неизменным во всех подобных местах.
— Её зовут Олеся, — сказала она, остановившись у двери с маленькой табличкой. — Двадцать три года. Приезжая. Девочка родилась три дня назад.
— Девочку уже назвали?
— Мира. Но пока это только со слов матери. Официально ещё ничего окончательно не оформлено.
Назар кивнул.
— Я войду с вами, — предложила Лариса Фёдоровна.
— Не нужно. Я сам.
Главврач чуть приподняла брови. Возможно, привыкла сопровождать такие разговоры, держать их под контролем. Но спорить не стала. Назар взялся за ручку, ощутил под ладонью холод металла и толкнул дверь.
Палата оказалась небольшой, на две кровати. Вторая пустовала, аккуратно застеленная серым казённым покрывалом. У окна стояла прозрачная детская кроватка на колёсиках. Рядом, на кровати, поджав под себя ноги, сидела молодая женщина. На руках она держала свёрток в белой пелёнке. Услышав шаги, женщина подняла голову.
Назар остановился так резко, будто в коридоре за его спиной исчез пол.
Лицо стало худее и взрослее; под глазами залегли синие тени усталости, но память сработала быстрее рассудка: Назар узнал её почти сразу. Эти скулы. Эти брови, чуть разлетающиеся к вискам, из-за которых в юности она всегда казалась удивлённой. Светло-карие глаза с янтарной искрой, которые на солнце становились почти золотистыми. Олеся Савченко. Девочка из того самого маленького посёлка, где он не был уже много лет. Внучка старого Семёна, чинившего обувь в низком сарае и державшего рыжего пса по кличке Рыжик.
Он видел её в памяти совсем другой: пятнадцатилетней, тонкой, с книжкой на коленях, на зелёных деревянных качелях во дворе его родителей. Тем летом он приезжал домой после первого курса, ей нужна была помощь с задачей по физике. Потом были ещё вопросы — по литературе, по истории, по жизни, о которой она тогда знала мало, но спрашивала с такой жадностью, словно торопилась вырваться дальше. Несколько вечеров они сидели на крыльце, говорили до темноты. Потом он уехал учиться. Потом возвращался всё реже. После смерти родителей перестал совсем.
И теперь она сидела перед ним в больничной палате с новорождённой девочкой на руках. Олеся тоже узнала его. Он понял это не по жесту и не по словам — по тому, как её лицо на мгновение потеряло всякое выражение, а потом собралось заново, уже иначе.
— Назар, — сказала она.
Не спросила. Просто произнесла его имя, как подтверждение невозможного…
