Назар приехал вечером. Тарас привёз его около шести. Он постучал во флигель, хотя дверь была приоткрыта, и вошёл только после её «да». Олеся разогревала на кухне ужин, который оставила Галина Савельевна. Мира спала в детской.
— Устроились?
— Да. Спасибо за комнату для Миры.
— Благодари Галину Савельевну. Она всё делала. Я только список посмотрел.
Он оглядел кухню, будто проверял, не осталось ли чего-то недодуманного.
— Чего-то не хватает?
— Пока не знаю. Наверное, пойму позже, когда привыкну.
Назар кивнул и на мгновение замолчал.
— Я хотел сразу объяснить порядок, чтобы не было лишних ожиданий. Завтрак обычно делаю себе сам, уезжаю рано — к восьми или раньше. Обедаю в городе. Вечером Галина Савельевна готовит на всех, это её территория, она сама скажет, где помощь нужна. Первые две-три недели твоя работа — прийти в себя. У тебя новорождённый ребёнок. Ночи будут тяжёлыми. О хозяйстве поговорим позже.
— Я не умею сидеть без дела.
— Хотя бы неделю придётся.
— Ты так уверенно говоришь, будто знаешь, что я умею.
— Не знаю, — согласился он. — Зато знаю, что Мире четыре дня. И тебе тоже надо восстановиться.
Олеся ничего не ответила. Спор ещё был у неё на лице, но в словах уже закончился.
Первая неделя не была плохой. Она была просто первой неделей с новорождённым ребёнком. Мира просыпалась ночью в два, потом в четыре, потом под утро, а иногда без всякой системы, как будто проверяла, насколько взрослые вокруг готовы подчиняться её дыханию. Олеся вставала каждый раз. Кормила, меняла пелёнку, ходила по комнате, пока собственные ноги не начинали путаться. Днём она засыпала тогда, когда засыпала дочь. Через несколько дней тело само выучило этот ритм: есть пять минут — спи, есть тишина — не думай, есть плач — поднимайся.
Назар уезжал рано, возвращался по-разному. Иногда к ужину, иногда поздно вечером, иногда оставался в городской квартире. Олеся сперва не знала, как держаться при его появлении. Она благодарила меньше, чем хотелось, потому что боялась утонуть в благодарности, и говорила по делу больше, чем требовалось, потому что дело было безопасным. Но странным образом неловкости не возникало. Они здоровались, обменивались короткими фразами, иногда вместе ужинали на кухне основного дома, где Галина Савельевна распоряжалась кастрюлями, как командир небольшого войска.
На восьмой вечер Назар постучал во флигель. Олеся открыла с Мирой на руках. Девочка только что поела, но успокаиваться не собиралась: морщила лицо, кряхтела, собиралась заплакать и передумывала.
— Можно? — спросил он.
— Заходи.
Он вошёл, снял пиджак и повесил на спинку стула. Посмотрел на Миру.
— Дай мне.
Олеся недоверчиво прищурилась.
— Ты умеешь держать таких маленьких?
— Нет.
— Прекрасное начало.
— Зато ты, кажется, восьмые сутки не спишь нормально.
Она колебалась лишь секунду. Потом передала ему дочь, объяснила, где поддерживать голову. Назар взял Миру неловко, но осторожно, почти торжественно. Девочка нахмурилась, почуяв чужой запах, и уже приготовилась возмутиться, но он начал медленно ходить по комнате. Шаги были ровными, широкими, спокойными. Мира прислушалась к этому ритму, сопнула и решила отложить протест.
Олеся села на диван. Первые минуты она следила за каждым его движением. Потом стены поплыли, веки стали тяжёлыми. Очнулась она, как ей показалось, от собственной тревоги. Прошло около сорока минут. Назар сидел в кресле напротив, Мира спала у него на руках. Он смотрел на девочку так сосредоточенно и тихо, что Олеся отвела глаза, будто случайно увидела чужое письмо.
— Ложись, — сказал он вполголоса. — Я посижу.
— Это неудобно.
— Кому?
— Назар.
— Олеся.
Он произнёс её имя спокойно, почти с улыбкой, и снова посмотрел на Миру.
— Спи.
Она легла, натянула плед до плеч. Сквозь сон слышала, как он ходит по комнате, как чуть скрипит половица возле окна, как Мира иногда шевелится и снова затихает. Утром Назара уже не было. На кухонном столе стояла чашка, накрытая блюдцем, рядом лежала записка быстрым, мелким почерком: «Кофе. Галина Савельевна зайдёт в десять».
Олеся отпила. Кофе был крепким, без сахара, именно таким, как она любила. Она точно никогда ему этого не говорила. За окном виднелись мокрые яблони и деревянная скамейка под ними. Мира спала. Олеся сидела с тёплой чашкой в ладонях и впервые за долгое время чувствовала не облегчение даже, а непривычность того, что кто-то подумал о ней без просьбы, без выгоды, без повода. Это было почти неловко. Она сложила записку вчетверо и убрала в карман халата…
