Три недели прошли в ритме, который задавала не Олеся, не Назар и даже не Галина Савельевна, а Мира. Кормление, сон, недолгое бодрствование, снова кормление. Пелёнки, крошечные носки, влажные салфетки, ночник, который горел почти до утра. Постепенно Олеся перестала падать в сон при первой возможности и начала замечать дом.
Он был большим, но не музейным. В нём жили: на веранде стояли резиновые сапоги Назара, испачканные землёй; в гостиной на диване лежали деловые журналы вперемешку с книгой без закладки; на кухне Галина Савельевна знала каждый ящик и, казалось, могла с закрытыми глазами найти любую крышку. В доме не было той холодной роскоши, которой Олеся боялась. Здесь всё было дорогое, но не выставленное напоказ. Даже тишина отличалась от городской — не пустая, а глубокая.
На двадцать второй день Олеся сама пришла к Галине Савельевне. Мира спала в слинге у неё на груди, тёплая и тяжёлая.
— Я готова работать. Скажите, что делать.
Галина Савельевна посмотрела сперва на неё, потом на ребёнка.
— Назар Климович велел тебя не торопить.
— Я слышала. Но я готова. Мне нужно дело.
Пожилая женщина немного помолчала, потом кивнула.
— Начнём с малого. Посуда, лёгкая уборка, помощь на кухне. Тяжёлого не трогать. Спина после родов — не железная.
— У меня нормальная спина.
— У всех она нормальная, пока не схватит. Не спорь со мной, девочка. Я скажу, когда можно.
Так в доме началась другая жизнь. Олеся работала утром, когда Мира спала, и быстро показала, что не ждёт указаний там, где сама видит дело. Она мыла чисто, раскладывала аккуратно, не хлопала дверцами, не ленилась и не суетилась. Галина Савельевна оценила это по-своему: сначала стала меньше повторять, потом начала доверять ей ключи от кладовой, потом однажды спросила не приказом, а советом, что лучше приготовить к ужину.
Назар заметил перемену не сразу, а как замечают воздух после проветривания. Вернулся вечером, прошёл по дому и остановился в гостиной. Всё вроде было на месте, но пространство стало живее. В вазе на столе стояли ветви с красными ягодами из сада. Окна на веранде были вымыты так, что в них отражались ели. Пледы сложены иначе, удобнее. За ужином он спросил Галину Савельевну:
— Это Олеся?
— А кто же? — ответила та, накладывая ему картофель. — Руки у неё правильные. И голова тоже.
На следующее утро Назар остановился у флигеля перед отъездом. Постучал. Олеся открыла, держа Миру на руках. Волосы собраны кое-как, на ней были джинсы и серая футболка, лицо ещё сонное, но уже собранное.
— Доброе утро. Я хотел сказать: ты хорошо работаешь.
Она посмотрела на него так, будто похвалу надо было куда-то положить, а подходящего места не нашлось.
— Это моя работа.
— Знаю. И всё равно говорю.
Он уехал, а Олеся закрыла дверь и неожиданно для себя улыбнулась. Улыбка была короткой, почти скрытой, но настоящей…
