По выходным Назар всё чаще оставался в доме. Поначалу он исчезал в кабинете на втором этаже, говорил по телефону, ходил по комнате во время переговоров — Олеся слышала шаги над потолком. Но постепенно он стал спускаться раньше. Сидел на веранде с кофе. Читал. Однажды вышел в сад, когда Олеся катала Миру в коляске, и просто пошёл рядом. Без вопроса, без объяснений, молча. Потом молчание само переросло в разговор.
Они говорили не о хозяйстве и не о документах. Олеся рассказывала про колледж, про ресторан, где проработала пять лет, про постоянную посетительницу, пожилую даму, которая каждую пятницу заказывала салат из свёклы и бокал белого вина.
— И всегда оставляла на чай одну и ту же небольшую сумму, — говорила Олеся. — Ни больше, ни меньше. Ровно столько, сколько решила для себя когда-то. Я несколько лет проверяла.
Назар смеялся. Не тем вежливым смехом, который держат для чужих историй, а открыто, неожиданно мягко. В ответ он вспоминал свой первый склад — маленький, холодный, с протекающей крышей, арендованный на деньги, которые ему одолжил старый знакомый отца. Рассказывал, как едва не сорвал первый контракт, потому что водитель перепутал адрес.
— Я тогда сам поехал, — сказал он. — В костюме. Перегружал коробки руками. Клиент смотрел на меня так, будто думал: или этот человек сумасшедший, или ему действительно нужен контракт.
— И что решил клиент?
— Что второе. Но первое тоже не исключил.
Олеся смеялась, и Мира, которой шёл второй месяц, начинала поворачивать голову на голоса. Особенно на голос Назара — низкий, ровный, спокойный. Он заметил это и стал иногда наклоняться к коляске.
— Мира, как у нас дела?
Девочка серьёзно смотрела на него, сопела и морщила нос.
— Понял. День сложный, но продуктивный.
Олеся наблюдала за ними и не могла совместить эту картину с образом человека, который владел компанией, разговаривал с юристами и жил один в огромном доме. Она ожидала от него вежливой дистанции. Или жалости сверху вниз, что было бы хуже. Но он держался иначе: так, будто Мира не была обстоятельством, а стала человеком, которого он узнавал день за днём.
К концу второго месяца между ними случился разговор, которого Олеся не ждала, хотя, наверное, он давно назревал. Вечером Мира уже спала, Галина Савельевна ушла к себе, Олеся убирала кухню основного дома. Назар сидел за столом с ноутбуком. Некоторое время они молчали, и это молчание не мешало.
Потом он закрыл ноутбук.
— Ты думаешь о том, что будет дальше?
Олеся вытерла руки полотенцем и обернулась.
— В каком смысле?
— В любом. Мира подрастёт. Тебе может понадобиться другая работа. Или обучение. Или что-то своё. Ты об этом думаешь?
— Каждый день, — сказала она честно. — Но конкретного ответа пока нет.
— Я не тороплю.
Она внимательно посмотрела на него.
— Тогда зачем спрашиваешь?
Назар отодвинул ноутбук.
— Потому что хочу понимать, что ты не чувствуешь себя запертой. Что ты здесь не только потому, что в тот день другого выхода не было.
Олеся молчала довольно долго.
— Когда я приехала, другого выхода правда не было. И ты это знаешь. Не будем украшать.
— Не будем.
— Но сейчас… — она помедлила, подбирая слова не для красоты, а для точности. — Сейчас мне здесь хорошо. И Мире хорошо. Это не ответ на всю жизнь, но это честный ответ на сегодня.
— Хорошо, — сказал Назар.
В его лице что-то изменилось едва заметно. Может быть, ушло напряжение. Может быть, наоборот, появилось что-то, чему он пока не дал названия.
— Спокойной ночи, Олеся.
— Спокойной ночи.
Она вышла во флигель и некоторое время стояла в тёмной прихожей, не включая свет. За стеной дышала Мира. Олеся понимала: сказанное было правдой, но не всей. Под этой правдой уже лежал другой слой, более опасный. Она пока не решалась его трогать…
