Мире исполнилось два месяца в пятницу. Олеся никому об этом не напоминала, но сама отметила с утра: достала из шкафа ползунки на размер больше и с удивлением обнаружила, что дочь почти доросла до них. Это вызвало одновременно гордость и лёгкий испуг. Время, которое ещё недавно казалось неподвижным, вдруг оказалось быстрым. Ребёнок рос. Жизнь, которой Олеся в больничной палате не видела впереди, разворачивалась, как дорога за поворотом.
Галина Савельевна принесла во флигель яблочный пирог, поставила на стол и сказала только:
— День такой.
После её ухода Олеся поняла: Назар помнил дату и сказал ей. Вечером он сам пришёл с небольшой коробкой. Внутри оказался мягкий серый заяц с длинными ушами и пришитыми глазками.
— Наверное, глупо, — сказал он, стоя на пороге. — Она ещё маленькая. Я не знал, что дарят в два месяца.
Олеся взяла игрушку.
— Не глупо. Заходи.
Мира лежала на развивающем коврике. Последние дни она уже пыталась дотянуться до висящих игрушек: движения были неловкими, но намерение — серьёзным. Назар сел прямо на пол рядом, без лишних разговоров, и стал смотреть, как девочка воюет с оранжевым кольцом.
— Она так каждый вечер?
— Минут двадцать. Потом устаёт и спит крепче.
— Упрямая.
— В кого-то пошла, — сказала Олеся и тут же почувствовала, что фраза прозвучала слишком легко. Слишком по-домашнему.
Назар будто не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Некоторое время он следил за Мирой, потом произнёс:
— Мне нужно обсудить с тобой один юридический вопрос.
Олеся насторожилась.
— Какой?
— Я думал об этом почти с самого начала. Хочу оформить опеку над Мирой. Не удочерение — не сейчас. Это другая процедура, долгий процесс, и без твоего полного понимания я даже поднимать его не стану. Но опека могла бы дать ей дополнительную защиту. Если со мной что-то случится — жильё, обеспечение, юридическая ясность. Если у тебя возникнут сложности с документами или службами, у неё будет ещё один взрослый, официально отвечающий за неё.
Олеся слушала молча. Лицо стало закрытым — так она выглядела, когда одновременно думала и удерживала чувства, чтобы они не сказали раньше неё.
— Ты понимаешь, как это звучит? — спросила она наконец. — Будто ты хочешь получить права на моего ребёнка.
— Понимаю.
— И?
— Это не значит, что я хочу её у тебя забрать.
— Тогда что это значит?
Он подбирал слова осторожно. В таких разговорах нельзя было позволить себе красивую неточность.
— Что она уже не чужая мне. Я не ожидал, что это произойдёт за два месяца, но произошло. И если я могу сделать так, чтобы у Миры было больше защиты, я хочу это сделать. Не для себя. Для неё.
Мира тем временем победила оранжевое кольцо, схватила его обеими руками и тут же потянула в рот. Олеся машинально поправила игрушку.
— Мне нужно подумать.
— Конечно.
— Не день. Может, больше.
— Сколько понадобится.
После этого разговора ничто внешне не изменилось. Назар не стал настойчивее, не приносил новые документы, не возвращался к теме за завтраком. Но Олеся чувствовала: их жизнь двинулась. Не резко, не опасно, но в каком-то направлении, которое она пока не называла даже мысленно.
На следующий день она позвонила Лиде, подруге со времён колледжа. Лида работала в салоне красоты, жила в городе, отличалась практичным умом и редкой способностью говорить неприятные вещи без жестокости.
— Он хочет оформить опеку, — сказала Олеся.
— Над Мирой?
— Да.
— А ты?
— Не знаю.
Лида помолчала совсем недолго.
— Олесь, я спрошу не про документы. Ты влюбилась?
Олеся закрыла глаза. Именно этого вопроса она боялась. И, наверное, именно ради него позвонила.
— Не знаю, — повторила она.
— Значит, да.
— Почему сразу да?
— Потому что ты всегда говоришь «не знаю», когда знаешь, но боишься признаться. Когда правда не твоя — ты отвечаешь быстро.
— Всё сложнее.
— Конечно. Мужчина дал тебе крышу, работу, привёз игрушечного зайца ребёнку на два месяца и теперь хочет стать ей официальной защитой. Очень сложная ситуация.
— Не смейся.
— Я не смеюсь. Я просто слышу тебя. Ты боишься перепутать благодарность с любовью?
Олеся молчала.
— Вот, — сказала Лида мягче. — Тогда разбирайся не с ним, а с собой. Он, судя по твоим рассказам, как раз старается не давить.
После разговора Олеся долго сидела на кухне флигеля перед остывшим чаем. Она умела думать честно. Иногда это было неприятно, но именно за это качество она себя уважала. Факты. Назар Левченко сделал для неё и Миры больше, чем кто-либо за последние годы. Это факт. Она думала о нём, замечала, дома он или уехал, прислушивалась к звуку его машины, запоминала, как он берёт Миру, как разговаривает с Галиной Савельевной, как молчит за ужином. Это тоже факт.
И третий факт был самым неудобным: она боялась не его. Себя. Боялась стать женщиной, которая после долгой темноты цепляется за первый источник тепла и называет это любовью, потому что другого слова не знает. Может, так устроена благодарность, когда она слишком велика. Может, так выглядит зависимость от хорошего, если раньше хорошего было мало.
Она не знала. И это «не знаю» было честным.
Мира проснулась ближе к полуночи и заплакала. Олеся взяла её на руки, начала кормить. Ночная тишина всегда делала всё проще: никаких юристов, вопросов, сомнений. Только маленькое тёплое тело, дыхание, ладонь на спине, абсолютное доверие в детском взгляде. Вот это, подумала Олеся, и есть любовь без условий. Та, где не нужно доказывать право быть рядом.
Уложив Миру, она постояла возле кроватки, потом взяла телефон и написала Назару: «Я согласна на опеку. Завтра поговорим». Отправила и перевернула телефон экраном вниз. Через три минуты пришёл ответ. Одно слово: «Хорошо». И почему-то именно оно — без восклицаний, благодарностей и лишних объяснений — успокоило её сильнее любых обещаний…
