Мужчина в серой куртке подошёл почти вплотную.
— Выбор у тебя есть, Назар. Можешь развернуться и уехать. Мы найдём другого водителя, а завтра ты отправишься в похожей машине уже без руля. Или спокойно сделаешь своё дело и, возможно, когда-нибудь получишь возможность рассказать, как всё происходило.
Это прозвучало не как попытка напугать. Он сообщал порядок действий. Когда створки захлопнулись и агрегат взревел, я медленно поднялся в кабину, закрыл дверь и некоторое время сидел с зажмуренными глазами.
В кузове лежали мёртвые, несколько подозрительно тёплых мешков и один совершенно живой человек — связанный, с закрытым лицом, оставленный на холодном металле. Я незаметно проверил диктофон. Красная точка горела. Под козырьком мигал крошечный индикатор камеры.
— Если слышишь меня, держись, — тихо сказал я через стенку. — Не знаю, смогу ли помочь. Но обещаю: кто-нибудь узнает, что тебя загрузили живым.
Мотор заглушил ответ. Я выехал на трассу. Стоило набрать скорость, как пленник начал стучать: сначала нерешительно, затем сильнее, по три удара подряд.
— Тише, — попросил я. — Если привлечёшь внимание не там, нас обоих остановят те, кому нельзя тебя показывать.
Через металл и гул пробился человеческий голос. Разобрать слова было невозможно, но отчаянную хриплую интонацию нельзя было спутать ни с чем. Я повысил чувствительность диктофона и придвинул его ближе к задней стенке. Каждая попытка заговорить, каждый удар теперь оставались в записи — слабая, но единственная доступная мне форма помощи.
Роман вызвал по рации:
— Как проходит рейс?
— Температура держится. Груз ведёт себя…
— С ним всё согласно плану.
— Он пока жив.
— Так и должно быть. Этого пассажира обязаны доставить живым.
После этих слов окончательно рухнули объяснения, которыми я прикрывался: военное время, нужда, отсутствие выбора. Я не просто перевозил погибших. Я работал в цепи, где человеческую жизнь учитывали как состояние товара.
Новый пункт разгрузки находился не возле промышленной зоны и не при больнице. Координаты привели меня к заброшенной базе отдыха у лесополосы. Когда-то здесь, вероятно, звучали детские голоса и пахло дымом от мангалов. Теперь за перекошенными воротами темнели корпуса с выбитыми окнами. Один фонарь горел над входом бывшей столовой.
Трава доставала до щиколоток, бетонные плиты наполовину ушли в землю. Порыв ветра раскачал ржавые качели, и их скрип слился с шумом холодильника. У столовой ожидали трое: двое в камуфляже и тот же человек в сером, добравшийся сюда другой дорогой.
— Доехал. Открывай, — приказал он.
Ноги стали ватными. Ключи звякали в пальцах.
— По правилам я не должен снимать пломбы самостоятельно.
— Здесь нет твоих правил. Здесь есть мы и закрытый кузов.
Спор означал бы признать, что я не подчиняюсь. Я подошёл к дверям. Номерная пломба, установленная на базе, делала меня официальным участником: сорвав её, я уже не мог заявить, что не имел доступа.
Один из вооружённых мужчин нетерпеливо напомнил, что они не намерены ждать до утра. Я сломал пломбу. Щелчок разнёсся по пустой территории. Из открывшегося кузова хлынули морозный воздух и тяжёлый запах формалина, влажной ткани, пота и крови.
Чёрные мешки с бирками лежали аккуратными штабелями. Между ними, на металлическом полу, находился дополнительный пассажир. Мешок на голове сдвинулся, обнажив лицо. Губы посинели, дыхание стало редким и рваным, но связанные руки ещё шевелились, пальцы искали опору.
— Не умер, — удовлетворённо заметил один из встречавших. — Уложились вовремя.
Человек в сером присел и двумя пальцами приподнял подбородок пленника.
— Доехал, герой. Теперь будем решать, что с тобой делать.
Парень прохрипел несколько неразборчивых звуков. По интонации я понял: он спрашивал, за что.
— Куда вы его уведёте? — не выдержал я.
— Ты уже достаточно видел, чтобы знать: люди порой исчезают. В одной бумаге они пропавшие, в другой — переведённые или переданные. А в действительности оказываются в таких местах, как это.
Он показал на тёмную столовую.
— За той дверью решат, жить ему дальше или нет. А если жить — то каким образом.
Пленника вытащили наружу. Он пытался сопротивляться, однако ботинки скользили по металлу. Один слетел, открыв грязную повязку на пятке. Лицо показалось мне знакомым. Память вытащила фотографию, приклеенную к стене в подъезде моего дома: молодой мужчина пропал, близкие просили сообщить любую информацию. Тогда я прошёл мимо, занятый собственными бедами. Теперь пропавший лежал передо мной.
— Его ищут, — прошептал я.
Человек в сером услышал.
— Больше не найдут.
Связанного повели к зданию. На мгновение он повернул голову, и наши взгляды встретились. Ни упрёка, ни надежды — только животный страх человека, который понял, что его уводят туда, откуда не возвращаются. В ту секунду во мне окончательно сломалось всё, что ещё позволяло оставаться безучастным…
