Обращаться в официальные службы я не решился. Сеть была слишком разветвлённой: она пользовалась закрытыми объектами, пропусками, людьми в форме и документами, которые открывали любые посты. Если наверху действительно ничего не знали, жалоба могла затеряться; если знали — моё имя оказалось бы у нужных людей ещё до конца разговора.
Мне требовался человек, не связанный служебной присягой и внутренней отчётностью, но достаточно упрямый, чтобы рискнуть. Я вспомнил Максима, журналиста небольшого сетевого издания. Раньше он разбирался с плохими дорогами и махинациями в коммунальном хозяйстве, а с началом боёв писал о гуманитарных грузах, беженцах и жизни в разрушенных районах. Близкими друзьями мы не были — несколько раз встречались через общих знакомых.
На его странице сохранилась запись с предложением сообщать о преступлениях против гражданских только через защищённый канал. Под ней был указан малоизвестный мессенджер. Я несколько минут смотрел на адрес, прежде чем начал печатать.
«Есть личные сведения о тайной перевозке людей вместе с телами. Не слух. Очень опасно. Нужен разговор без телефонов и без аудиозаписи с вашей стороны».
Ответ появился быстрее, чем я ожидал: «Кто вы и что именно видели? Если это ловушка, вы напрасно тратите время».
Раскрывать всё в переписке я не стал. Отправил лишь несколько фраз: белый рефрижератор, закрытая база, ещё живые внутри, заброшенная база отдыха, тела и пленники в одном кузове.
Максим назначил встречу на следующий день, в два часа, на втором этаже заброшенного павильона старого рынка. Прийти следовало одному и без телефона. В конце он добавил: если нарушу хотя бы одно условие, другой возможности поговорить не будет.
Рынок давно утратил прежний вид. Половина лавок стояла закрытой, в остальных продавали овощи, дешёвую одежду и подделки. Второй этаж нужного здания был пуст. Лестница скрипела под каждым шагом, в воздухе смешались пыль, плесень и запах отсыревшего картона.
Максим ждал возле окна на пластиковом стуле. В руках держал бумажный блокнот. Увидев меня, поднялся.
— Ты Назар?
— Да.
— Камер здесь нет, телефон остался в машине. Если ты привёл за собой людей, первым пострадаешь сам. Мы оба сейчас рискуем одинаково.
Странным образом это успокоило. Он предложил говорить без долгого вступления.
Я изложил основные эпизоды: секретную площадку, стук, скачок температуры, слова о тёплом мешке, связанного пленника, столовую и человека в серой куртке. О записывающих устройствах упомянул не сразу. Сначала всматривался в реакцию Максима, пытаясь понять, слушает ли он как журналист или мысленно решает, кому меня сдать.
Наконец я положил перед ним карту памяти с камеры и накопитель с аудиофайлами. Он взял пластик кончиками пальцев, словно тот мог взорваться.
— Ты понимаешь ценность этих материалов?
— Понимаю.
— Если начну проверять и публиковать, за мной тоже придут.
— За мной уже идут. С доказательствами или без них — разница небольшая. Но так появляется хотя бы шанс.
Максим долго молчал. Затем спрятал носители.
— Я проверю всё, что смогу. Не обещаю немедленную громкую публикацию. Если хотя бы половина подтвердится, попробую выйти на людей, способных действовать вне местной системы. А ты пока должен остаться жив. Никаких внезапных подвигов.
Мы покинули павильон отдельно. Внешне город не изменился: люди ругались из-за цен, ждали транспорт, обсуждали сводки и перебои. Но теперь мне постоянно попадались детали, которых прежде я не замечал.
Утром и вечером возле дома стояла одна и та же синяя легковая машина. Мужчина в серой куртке дважды оказался в магазине, где я покупал хлеб и сигареты. Возможно, это был другой человек, но походка и манера смотреть на отражения в витринах казались знакомыми.
На базе Роман дольше обычного всматривался мне в лицо. Тарас несколько раз начинал разговор и обрывал себя. Однажды я обнаружил, что вещи в кабине сдвинуты, а отсек под сиденьем прикрыт не до конца. Кто-то искал тайник, хотя ничего не забрал.
В тот же вечер Олег Васильевич вызвал меня в кабинет. Он перелистывал бумаги, не показывая ни одной страницы.
— По базе ходят разговоры, Назар.
— О чём?
— Кто-то делится лишним с людьми снаружи.
Сердце тяжело ударилось о рёбра.
— Вы считаете, что это я?
Он поднял глаза. В них было не подозрение, а почти открытое предупреждение. Я солгал, что ни с кем не разговаривал.
— Очень хочу тебе верить. Ты сообразительный парень, но иногда мысли заводят слишком далеко. Человек так увлекается сложными вещами, что перестаёт замечать простую — собственную жизнь.
Олег Васильевич чуть улыбнулся.
— Береги её. Второй у тебя не будет.
Я вышел на площадку, чувствуя холодный пот между лопаток. После этого Максим молчал трое суток. За эти дни я успел решить, что его задержали, что он не поверил или передал материалы кому-то, кто счёл меня безумцем. Ночью пришло короткое сообщение: встретиться завтра в прежнем месте, без телефонов, никому ни слова. Последние два слова были выделены отдельно: «Крайне серьёзно»…
