Билет сразу показался невесомым. Задержание Максима означало, что часть материалов уже нашли или найдут в ближайшие минуты. Поиск источника перестал быть угрозой на будущее. Даже если моё имя пока не прозвучало, оно находилось где-то совсем рядом.
За стеклом стоял готовый автобус. Пассажиры сдавали сумки, смеялись, спорили по телефону. Я мог выйти на посадку и сказать себе, что сделал достаточно: рискнул, записал, передал. Дальше пусть действуют другие.
Вместо этого я разорвал билет, скомкал обе половины и выбросил их. Затем направился не к платформе, а к выходу в город.
Решение не принесло облегчения. Я не почувствовал себя смелее и не поверил, что теперь обязательно поступаю правильно. Просто понял: в автобусе буду смотреть на удаляющиеся огни и до конца жизни ждать новости о том, что записи объявили выдумкой. Страх остался прежним, только направление изменилось.
Если Максима взяли, у меня оставалось несколько часов. Если флешки оказались у следствия или у людей с базы, они уже изучали лица, голоса и маршруты. Но часть копий могла успеть уйти наружу. Для того чтобы их не объявили подделкой, требовалось новое подтверждение — живое, открытое и доступное сразу многим.
Домой я вернулся ненадолго. За десять минут сложил документы, немного наличных и несколько вещей. Самой важной была запасная карта памяти с продиктованными маршрутами — моими и теми, которые довелось услышать в общей связи. Она лежала отдельно от переданных Максиму файлов.
На базу я не поехал. Обращаться к знакомым тоже было опасно. У дальнего соседа взял до утра старую легковую машину, объяснив это срочной поездкой. Он не задавал вопросов.
Я направился туда, где начиналась почти каждая моя рабочая ночь, — на трассу. Теперь без рефрижератора, пропуска и людей за спиной. План был простым лишь на словах: выбрать участок, по которому регулярно проходили белые машины, закрепить запасной телефон возле лобового стекла и начать прямую трансляцию, как только появится колонна.
Остановившись на обочине, я проверил заряд, связь и угол камеры. В кадр попадали обе полосы, съезд и часть лесополосы. Если меня задержат, видео всё равно успеет появиться в сети. Если связь оборвут, хотя бы первые минуты останутся у тех, кто подключится.
Я несколько раз запускал тест и удалял его, убеждаясь, что изображение не слишком тёмное. Затем продиктовал в камеру дату, описание машин и цель наблюдения. Голос звучал чужим. Я не называл места и людей полностью, чтобы не успеть выдать тех, кто ещё мог быть в безопасности, но объяснил главное: рефрижераторы используются не только для официальных перевозок, а предыдущие записи могли оказаться у тех, кто заинтересован в их уничтожении.
Ожидание растянулось. Каждый приближающийся грузовик заставлял включать экран, каждый раз оказывался обычной фурой. В темноте я снова почувствовал себя тем водителем из первого рейса, который стоял у сломанного холодильника и не решался открыть двери. Только теперь металлическая стенка была не за спиной, а впереди, где-то на дороге.
Небо постепенно темнело. Встречные фары вспыхивали и исчезали, радиоприёмник шептал новости. Возможно, там уже готовили сообщение о задержании провокатора. Возможно, пока предпочитали молчать. Трасса не замечала ни моего страха, ни того, что в кармане лежит последнее доказательство.
Я выключил радио и слушал ночь. Где-то вдали прошёл тяжёлый двигатель. Потом ещё один. Над горизонтом появились две пары высоких белых огней, характерных для грузовиков. Я включил трансляцию, положил руки на руль и приготовился ехать следом за машинами, с которых началось всё…
