В служебной комнате смешались запахи крепкого кофе и залежавшихся документов. На стене висела старая схема дорог с отмеченными заводами, магазинами и складами — когда-то по ней строили мирные маршруты, теперь те же линии служили совсем другим целям. Олег Васильевич сидел за столом и не спеша перебирал бумаги.
— Вернулся целым? — спросил он, не поднимая головы.
— Пока да.
— Как машина?
Я рассказал о скачке температуры и ремонте на трассе. Он уже всё знал из доклада Романа.
— Первый рейс редко проходит гладко. Так техника знакомится с новым водителем, — заметил он и наконец посмотрел на меня. — Как тебе заработок?
— Работа тяжёлая, зато платят хорошо.
— Сейчас только деньги ещё способны что-то весить. Всё прочее слишком легко превращается в слова.
Мне следовало промолчать, но увиденное в кузове не отпускало.
— Там могли быть живые.
Олег Васильевич слегка поднял брови.
— На чём основан такой вывод?
— Я слышал стук. Несколько раз. А при выгрузке один мешок будто двигался.
— По разбитой дороге сдвигаются контейнеры, крепления и всё, что плохо закрепили. Добавь усталость — и услышишь даже разговор покойников.
Он говорил ровно, но прежняя мягкость исчезла.
— Смотри на трассу и температурный датчик. Если начнёшь прислушиваться к каждому шороху, быстро потеряешь рассудок. Мне не нужен водитель, который пугается собственных мыслей.
Олег Васильевич достал плотный конверт и подтолкнул его ко мне.
— Вот средство от лишнего любопытства.
— А если оно не поможет?
Улыбка на его лице не затронула глаз.
— Тогда однажды ты успеешь задать свой вопрос не тем людям. Советую выйти из машины до того, как они начнут отвечать.
Конверт оказался тяжёлым. Я понял, что оказался внутри системы, из которой нельзя уволиться обычным заявлением. И ещё понял: первый рейс показал мне лишь край того, что скрывал рефрижератор.
Деньги я пересчитал уже в своей комнате. Сумма соответствовала обещанию до последней купюры. В другой жизни такой конверт означал бы облегчение: несколько закрытых платежей, часть долга перед сыном, возможность перестать чувствовать себя временным гостем. Теперь бумага пахла холодом кузова. Я раскладывал купюры по стопкам и слышал вопрос, который не решился задать Олегу Васильевичу: сколько из этой суммы заплачено за дорогу, а сколько — за моё молчание.
Отказаться от денег тоже казалось лицемерием. Долги никуда не исчезали, сын не становился менее реальным из-за моей совести. Я спрятал конверт и сразу почувствовал, будто согласился на условия повторно. Именно так система и удерживала людей: не только угрозой, но и точным знанием, где у каждого находится самое больное место.
Следующие двое суток я убеждал себя, будто всё объясняется нервами. Пересчитывал оплату, распределял её между долгами и алиментами, прикидывал, сколько поездок потребуется, чтобы снять отдельное жильё. Но стоило уснуть, как тройной удар возвращался. Он слышался в батарее, в соседской двери, в биении собственного сердца.
Днём было легче. Шум улицы и чужие разговоры отодвигали воспоминание, позволяли на несколько минут думать о бытовых вещах. Вечером комната сжималась вокруг меня. Я представлял сына и пытался убедить себя, что держусь за работу ради него, но всякий раз видел перед собой не его лицо, а чёрную ткань, которая поднялась на вдохе. Нужда объясняла мой выбор, однако не делала его правильным.
Телефон зазвонил, когда я стоял под душем. Олег Васильевич приказал прибыть на базу к девяти вечера: машина была готова, детали следовало узнать у Романа. Разговор закончился прежде, чем я успел спросить о маршруте.
Я ещё долго не выключал воду. Струи стекали по лицу, но не смывали ощущения, будто за стеной ванной кто-то безмолвно наблюдает мне в затылок…
