Во второй вечер на базе было многолюднее. Рядом с моим рефрижератором стояли ещё две машины — одна небольшая и одна того же размера. Водители курили, перебрасывались шутками, пили кофе из пластиковых стаканов. Эта будничность пугала сильнее суеты.
Роман подозвал меня. Возле него стоял мужчина немного старше тридцати, в спортивных брюках и тёмной толстовке. Обветренное лицо выглядело усталым; в глазах уживались привычный цинизм и страх, накопленный за многие месяцы.
— Это Тарас, — представил его Роман. — Почти год ходит на такой же машине.
Тарас пожал мне руку. Ладонь была грубой, в мозолях.
— Первый рейс выдержал — значит, не рассыплешься от каждого звука.
— А кто-то рассыпался?
Он усмехнулся, но шутки в ответе не было.
— Здесь спасает одно: меньше слушать, ещё меньше думать. Перед глазами должна быть дорога, рядом — датчик. Начнёшь разглядывать свой груз — долго не продержишься.
Роман сообщил, что до определённого участка маршрут будет прежним, затем поступят новые указания. Тарас выедет позже и отправится на другую разгрузку. Система охлаждения проверена, пломбы поставлены, моя единственная обязанность — довезти машину.
— А сегодня внутри что? — спросил я.
— Официально то же самое, что всегда, — без выражения ответил Роман. — Всё неофициальное тебе знать незачем.
Когда старший отошёл, Тарас бросил окурок и растёр его подошвой.
— Если хочешь понять, кто стучит, запомни: не каждый объявленный погибшим действительно успел умереть. Иногда людей доставляют сюда живыми, потому что кому-то они ещё нужны.
Я решил, что он проверяет новичка.
— Ты серьёзно?
— Почему, по-твоему, Роман запрещает открывать двери? Он не хочет, чтобы ты увидел, как перевозимый покойник дышит.
Тарас произнёс это так обыденно, словно предупреждал о слабом аккумуляторе. Именно спокойствие делало его слова невыносимыми.
Вокруг нас продолжали смеяться водители, кто-то спорил о топливе, Роман проверял бумаги. Я всматривался в их лица и пытался понять, все ли знают. Возможно, один действительно верил накладным, другой давно перестал спрашивать, третий каждую ночь принимал такое же решение, какое предстояло мне. Внешне между ними не было ни чудовищ, ни фанатиков — только уставшие люди, научившиеся поддерживать обычный разговор возле машин с необычным грузом.
Вторая дорога внешне почти не отличалась от первой, зато я замечал теперь каждый отблеск и щелчок. Фары показывали обрывки шин, лежащих у обочины животных, случайные глаза в кустах. Холодильник работал безупречно, четыре градуса не менялись, но всё моё тело оставалось настороженным.
На знакомом посту один из проверяющих узнал меня.
— Снова ты и снова такой груз.
— Другой работы не нашлось.
Он повторил слово «работа», словно оно имело горький вкус, и пропустил машину. Никто не потребовал осмотра. Люди видели печати и строку о погибших и словно получали законное право не знать, что находится за дверями.
До середины пути всё оставалось тихо. Я почти поверил, что новая поездка окажется легче, когда на ровном асфальте раздался одиночный удар, а следом — ещё два. Между ними выдерживалась пауза, будто запертый внутри человек выбирал моменты, когда шум колёс становился слабее.
— Перестань, — прошептал я, не понимая, прошу себя или того, кто находится сзади.
Удары повторились. Я сбавил скорость и приблизился к краю дороги, но не включил аварийные огни. Радиоприёмник зашуршал, затем диктор совершенно обычным тоном пообещал ночью от нуля до пяти градусов и возможный дождь. В кабине мне стало холоднее, чем в кузове.
Я дважды вызвал базу. Роман отозвался лишь после долгого треска.
— Стук возвращается, — сказал я. — Это не дорога.
Он уточнил моё положение и приказал не останавливаться.
— Держи скорость. На разгрузке разберутся.
— А если там живой человек?
— Если рассчитываешь получать оплату и дожить до старости, не произноси этого ни мне, ни другим, ни даже самому себе.
Рация смолкла. Почти сразу за металлической стеной прозвучал уже не удар. Кто-то протяжно и очень слабо застонал. Такой звук невозможно было принять ни за подвеску, ни за трение железа…
