Поселок жил неторопливо. Люди здесь в основном были семейные, многие уже с взрослыми детьми. Кто-то приезжал только на выходные, кто-то жил постоянно, как мы. Летом все чаще выбирались из домов: обсуждали рассаду, ремонт, заборы, цены на материалы, звали друг друга на мясо во двор. Такие разговоры со стороны кажутся пустяками, но с годами именно они становятся частью спокойствия. Постепенно становилось понятно, кто живет за соседней калиткой, кто первым даст инструмент, кто принесет лестницу, кто зайдет вечером просто перекинуться парой слов.
У меня была небольшая строительная фирма. Ничего огромного, но дело свое я знал, люди были проверенные, поэтому последние годы я мог чаще работать из дома и меньше ездить в город. Меня уже утомляли пробки, шум, спешка, эти бесконечные звонки, после которых голова к вечеру становилась пустой. В поселке же день имел понятный порядок: дела, двор, документы, иногда встречи, иногда соседские посиделки.
Елена была совсем другой. Она всегда тянулась к движению, к людям, к разговорам. В молодости она успевала все: детей поднять, работу не бросить, дом держать в таком порядке, будто вещи сами знали свои места. Она работала бухгалтером, была собранной, аккуратной, иногда даже слишком требовательной к себе. Когда дети выросли, в ней будто освободилось пространство, которое она начала заполнять собой: фитнесом, прогулками, диетами, занятиями по дыханию, какими-то курсами, где учили слушать тело и не терять внутреннее равновесие.
Я относился к этому без раздражения. Иногда посмеивался, но не мешал. В нашем возрасте человек имеет право искать то, что помогает ему не чувствовать себя списанным. Елена стала внимательнее к одежде, к лицу, к питанию. Появились спортивные костюмы, разговоры о пользе пара, закаливания и правильного отдыха. Так в ее расписании закрепилась пятничная баня с подругами. Она объясняла это просто: после недели надо расслабиться, попариться, посидеть в женской компании, поговорить обо всем, о чем при мужьях обычно не говорят.
Сначала я не видел в этом ничего странного. У каждого должно быть свое место, где можно выдохнуть. Но потом пятницы начали меняться. Елена стала возвращаться позже. Сначала задержалась на час, потом на два, потом пришла почти под утро. На мои взгляды отвечала улыбкой: мол, засиделись, разговорились, время пролетело. И вроде бы в этом не было ничего такого, за что можно ухватиться. Но в доме после ее возвращений оставалось чувство, будто вместе с ней входило что-то чужое.
От нее пахло веником, горячими досками, шампунем, иногда вином. Но под этими запахами проступал другой след — неуловимый, слишком тонкий, чтобы назвать его вслух, и слишком явный, чтобы обмануть себя полностью. Она быстрее проходила в ванную, дольше разбирала сумку, меньше смотрела мне в глаза. Я пытался убедить себя, что это возраст, усталость, мои собственные страхи. Но с каждой пятницей внутри будто натягивалась тонкая проволока, и я уже слышал, как она звенит…
