Мирослава Павловна опустилась на диван так резко, что старая пружина жалобно скрипнула. Сумочка съехала с колен, на пол посыпались блистеры с таблетками, помятые чеки и мелочь. Вся ее торжественная осанка исчезла, как будто кто-то выдернул невидимую подпорку.
— Как это на мать? — прохрипела она. — А я? Я же курей раздала. Я же людям сказала.
— Вот у кур и уточните, что делать дальше, — ровно ответила Ярина. — А сейчас забирайте вещи. Время вашего пребывания в моей прихожей закончилось.
Остап открыл рот, закрыл, снова открыл. Он смотрел на жену с растерянной надеждой: может, сейчас она усмехнется, признает шутку, достанет ключи и все вернется в привычное русло, где он обижается, мать требует, а Ярина уступает. Но она не улыбалась. Ее спокойствие было страшнее любого крика.
Она подошла к входной двери и распахнула ее настежь. С лестничной площадки потянуло прохладным воздухом. Мирослава Павловна подбирала таблетки, бормотала о стыде и неблагодарности, Остап молча хватал баулы, все еще не веря, что его собственная угроза разводом стала настоящей дверью, через которую его выводят.
Через несколько минут дверь за ними закрылась. Ярина повернула ключ, скинула туфли и впервые за долгое время вдохнула полной грудью. В квартире стало тише, просторнее, легче. Не потому, что она кого-то победила, а потому, что перестала держать рядом людей, которые принимали ее терпение за разрешение пользоваться ее жизнью.
Она достала телефон, заказала большую пиццу с двойным сыром и села на край стула. За окном густел вечер, в комнате еще держался чужой запах, но он уже уходил. Впереди оставались развод, сбор вещей, разговоры с родителями и множество мелких хлопот. Главное уже случилось: ее жизнь снова принадлежала ей.
