В зале стало так тихо, что Лена услышала, как у Яны щелкнул замок на папке. Судья медленно сняла очки.
— Документ имеется?
— Паспорт восстанавливается, — ответил Сергей. — Есть справка, заявление о восстановлении личности, медицинская карта из приемного отделения, где я был найден без документов. Есть особые приметы и стоматологическая карта. Я понимаю, что выгляжу… не так. Но я живой.
Павел добавил:
— Старший смены принес журнал и запись с камеры за тот вечер, когда Елена его сфотографировала. Там видно, что с ним разговаривал Вадим Громов. Хотя он утверждает, что считал брата умершим.
— Цирк! — вскочил Вадим. — Его подучили!
Сергей повернулся к нему. Пальцы его белели на спинке стула, но голос стал тверже.
— Ты приезжал ко мне раз в месяц. Привозил деньги и говорил, что Лена меня прокляла, Кира меня не помнит, а если я появлюсь, ты сделаешь им хуже. У меня после травмы путались дни, я забывал слова. Ты этим пользовался.
Яна резко подняла голову.
— Вадим, молчи.
Эта короткая фраза прозвучала хуже признания. Вадим обернулся к жене, и в этом движении было столько злобы, что Лена впервые ясно увидела: они боялись не ее, не суда и даже не Сергея. Они боялись того, что каждый из них слишком много знает о другом.
Старший смены передал флешку. Запись с камеры сохранилась случайно: в тот день проверяли оборудование у шлагбаума из-за сбоя архива. На видео было видно, как Вадим подходит к будке, говорит с Михалычем-Сергеем, сует конверт и дергает за рукав. Тот самый распоротый манжет отражался и на Лениной фотографии. Мелкая деталь, которую Вадим не посчитал важной, связала все крепче любого признания.
Судья объявила перерыв и распорядилась приобщить материалы к делу. Вадим попытался выйти, но в дверях уже стоял сотрудник полиции, прибывший по заявлению об угрозах и новым доказательствам. Лена смотрела на Сергея через весь зал и не могла сделать ни шага. Слишком много лет она представляла встречу: бросится, обнимет, простит. В реальности ноги были ватными, а сердце болело так, будто радость тоже может ранить…
