Дом встретил темнотой. Кира уснула у бабушки, на кухне капал кран, а в раковине стояла немытая кастрюля. Лена сделала чай и открыла фотографии для отчета. Нужно было отправить Алле Ивановне загрузку, накладную, разгрузку, подписи. Она обрезала лица людей, как обещала, и вдруг палец замер.
На снимке у шлагбаума охранник стоял боком, почти в тени. Лена увеличила изображение, чтобы замазать номер на пропуске, и увидела его правую руку. Из-под рукава выглядывало запястье. На нем была растянутая резинка с тремя синими бусинами, одной белой бусиной с треснувшей буквой «К» и плоским узелком, которым Сергей когда-то закрепил детскую поделку.
Чашка выскользнула из пальцев и ударилась о линолеум. Чай растекся темным пятном. Лена приблизила фото до мутных квадратиков. Бусина с буквой «К» была там. И светлый рубец полумесяцем у большого пальца тоже был там. Сергей получил его, когда чинил старый утюг и обжегся; Лена мазала руку лекарством, а он изображал умирающего, чтобы Кира принесла печенье.
— Мам? — Зоя Павловна появилась в дверях. — Что случилось?
Лена протянула телефон. Мать долго щурилась, потом села прямо на табурет.
— Господи… это же…
— Не говори, — Лена схватила телефон обратно. — Пока не говори.
Она открыла второй снимок. На стекле будки смутно отражалась парковка: темная машина, мужская фигура, рука в дорогой куртке с распоротым манжетом. Утром такой же манжет был у Вадима, когда он придвигал к ней папку и постукивал пальцем по листу. Тогда Лена заметила лишь странную прореху, будто ткань зацепилась за металл, но сейчас эта мелочь вспыхнула в памяти с пугающей четкостью.
Телефон завибрировал. Сообщение в мессенджере с неизвестного номера было коротким: «Не суйся туда, где тебя уже пожалели». Лена смотрела на бусины, на отражение, на черные буквы угрозы, и ей казалось, что стены кухни медленно сдвигаются…
