Катерина жила в небольшом старом городе, который когда-то вырос вокруг большого часового завода. Предприятие давно утратило прежнюю славу, однако ремесло не исчезло окончательно. В тесных кварталах ещё работало несколько мастеров, способных вернуть ход механизмам, которые были старше своих владельцев.
Удерживал её здесь не сам город, а маленькая мастерская на углу тихой центральной улицы. Её хозяину, Павлу Сергеевичу, было почти восемьдесят. Руки старика уже заметно дрожали, зато слух и взгляд оставались удивительно точными: порой ему хватало нескольких секунд тиканья, чтобы понять, где механизм сбился с ритма.
Катерина впервые пришла к нему примерно через год после аварии. Она принесла настенные часы матери — одну из немногих вещей, напоминавших о времени, когда семья ещё была целой. Павел Сергеевич быстро устранил поломку, затем посмотрел поверх очков на неподвижные пальцы посетительницы и заметил, что такая твёрдая рука встречается нечасто.
Она и сама не поняла, почему стала возвращаться. Сначала подметала пол, ставила чайник, подавала пинцеты и отвёртки. Позднее мастер научил её открывать крышки, очищать оси и раскладывать мельчайшие винтики так, чтобы ни один не потерялся на зелёном сукне верстака.
Терпения у Катерины оказалось больше, чем у многих прежних учеников. Но важнее было другое: среди механизмов она могла не бояться человеческих взглядов. Часы не спрашивали, почему она выжила, не осуждали и не требовали оправданий.
Внутри каждого корпуса действовали честные и понятные законы. Если ход нарушался, следовало найти изношенную пружину, погнутый зубец или крохотную пылинку между колёсами. Причина существовала всегда, а неисправность можно было устранить — в отличие от прошлого, которое Катерина считала разрушенным безвозвратно.
За годы в мастерской она стала искусной часовщицей и научилась подолгу молчать. Работа создавала порядок там, где память оставляла хаос. Поэтому услышанный под кроватью разговор разбивал не отдельный образ, а всю конструкцию, на которой держалась её жизнь.
По словам окружающих, Олег знал сестёр ещё до аварии. Вместе с Зоряной он ходил на подготовительные занятия, бывал в общей компании и иногда провожал девушек домой. После трагедии, когда Катерина сначала лежала в больнице, а потом училась существовать в опустевшей квартире, он остался едва ли не единственным человеком, который от неё не отвернулся.
Подруги постепенно перестали звонить. Дальние родственники приехали на похороны и исчезли, соседи здоровались сухо. В маленьком городе молчаливое осуждение нередко действует сильнее официального приговора, и Катерина чувствовала его в очередях, во дворе и за спиной на улице.
До полноценного судебного разбирательства тогда дело не дошло. Следствие сочло происшедшее трагической потерей управления на скользкой дороге и завершило дело, опираясь на показания единственного свидетеля и отсутствие у Катерины собственной версии. Формального приговора не прозвучало, зато город решил, что молодая женщина виновна и уже наказана смертью сестры, потерей здоровья и памяти. Катерина приняла этот негласный приговор, потому что у неё не было ни одного воспоминания, которым можно было бы возразить.
Олег носил в больницу фрукты, сидел у её кровати, когда она с трудом складывала слова, помогал с документами после смерти матери. О Зоряне говорил ласково, вспоминал её смех и добрые мелочи. Рядом с ним Катерина позволяла себе хотя бы крупицу тепла, не чувствуя, что предаёт погибшую сестру.
Она долго не называла это любовью. Скорее, это была благодарность человека, которому в тёмной воде протянули верёвку. Олег связывал её с миром, где люди строили планы, пили чай, спорили о пустяках и не оглядывались каждую минуту на одну зимнюю ночь.
Полгода назад он предложил пожениться. Катерине было тридцать два, а впереди она видела лишь ровную одинокую дорогу. Согласилась не из-за внезапной страсти, а потому, что обещание спокойной совместной жизни показалось спасительным.
Теперь спаситель оказался надзирателем. Он приходил не только поддержать, но и проверить, не возвращается ли её память. Забота была замком, а брак должен был стать последним засовом.
Под кроватью туфли Олега приблизились настолько, что Катерина невольно сильнее вжалась в пол.
— За всё это время у неё действительно ничего не всплывало? — тише спросила Вероника. — Ни снов, ни обрывков, ни ощущения чего-то знакомого?
— Раньше — нет. Но в последние недели она иногда замирает и смотрит так, словно вот-вот узнает то, чего знать не должна. Поэтому я и перестал откладывать.
— Это началось после часов?
От одного этого слова Катерину пронзил холод.
— Возможно. Не следовало их возвращать. Столько лет лежали у меня, а потом я решил, что опасности больше нет. Ошибся.
Полтора месяца назад Олег принёс в мастерскую старые наручные часы. Потёртый ремешок, круглый светлый циферблат, тонкие стрелки — обычная фабричная модель прошлых лет. Он сказал, что мать Катерины когда-то отдала часы ему и попросила передать дочери, но выполнить просьбу он решился только теперь.
Почему её вещь оказалась у Олега, Катерина тогда не поняла. Однако холодный корпус лёг в ладонь с необъяснимой правильностью, будто пальцы помнили его раньше сознания. Олег попросил привести механизм в порядок, назвав часы семейной памятью.
Внутри всё оказалось почти исправным, но стрелки замерли на отметке «без четверти один». Катерина очистила детали, смазала оси, однако не завела пружину. Неподвижный циферблат вызывал тревогу, похожую на далёкий звук, который никак не удаётся распознать.
Она носила часы в кармане рабочего халата, а сегодня положила их в потайной кармашек свадебного платья. Теперь, услышав о них, Катерина увидела тусклую вспышку: зеленоватый свет панели, тёмное окно, чьё-то запястье и стрелки, показывающие без четверти один.
— Есть ещё та пожилая врач, — напомнила Вероника. — Она действительно способна всё испортить?
Олег ответил не сразу.
— Анна Петровна дежурила в приёмном отделении той ночью. Теперь разбирает старый архив: карты, записи, снимки. Хочет перевести материалы в электронный вид и передать в хранилище.
— И что там?
— В карте Катерины описаны повреждения и следы на теле. Есть фотография. Если её увидит опытный специалист, он поймёт, на каком месте она сидела.
Голос Олега стал глухим.
— Тогда всё, что я удерживал столько лет, рассыплется. Поэтому церемонию нельзя переносить.
— Может, стоит как-нибудь договориться с врачом?
— Нет. Никаких действий против неё. Это лишь привлечёт внимание. Нужно успеть зарегистрировать брак, а потом я добьюсь, чтобы Катерина не давала показаний. Один старый снимок без её рассказа ещё придётся объяснять.
Вероника тихо выдохнула:
— Ты всегда умел просчитывать ходы.
— Я не собираюсь оказаться за решёткой из-за того, чего…
Он оборвал фразу.
— Из-за того, чего не делал? — насмешливо подсказала она.
Молчание затянулось. Катерина услышала собственный пульс, а затем Олег заговорил почти шёпотом:
— Из-за того, что сделал. За рулём был я. Я выпил, не справился на повороте, и Зоряна погибла по моей вине.
Вероника не перебивала, и он продолжил, словно слова, которые он сдерживал годами, наконец прорвались наружу:
— Катерина лежала без сознания. Я перетащил её на водительское место, а потом сказал, будто случайно проезжал мимо, увидел разбитую машину и вытащил девушек. Поверили все — следователь, её мать, весь город.
Под кроватью Катерина прижала ладонь ко рту, чтобы не выдать себя криком. За одно мгновение чужие слова изменили смысл всего, что последовало за аварией: материнского холода, городского осуждения, её отказа от радости и показной преданности Олега. Даже самые тёплые воспоминания о нём теперь казались декорациями, расставленными вокруг лжи, в которой он заставил жить и её, и всех окружающих. Самым страшным было то, что поверила и сама Катерина…
