Позже Влада стала лучше понимать мать. Ей было жаль Марьяну, которая с утра до ночи крутилась между плитой, тазом, иголкой и детскими просьбами. Жаль было и отца: когда Павло поднимал её на руки, она щекой чувствовала его шероховатые ладони, такие твёрдые, будто в них навсегда въелась тяжёлая работа.
В их доме каждый должен был приносить пользу. Старшие присматривали за младшими, младшие подносили, подавали, собирали крошки со стола, терпеливо ждали, пока до них дойдёт очередь. Марьяна берегла вещи почти как живые: ругала за порванный рукав, за пятно, за небрежно брошенную кофту. Когда соседки отдавали пакет старой обуви, платьев или кофт, она благодарила и забирала всё без лишних вопросов. Потом долго перебирала на кухне, откладывала пуговицы, проверяла молнии и решала, кому что ещё послужит.
Так Влада выучилась аккуратности. Не потому, что с рождения любила порядок, а потому что испорченная вещь в их доме становилась почти бедой. Школьные тетради у неё всегда были чистыми, учебники — в обложках, углы — ровно загнутыми. Она писала осторожно, старалась не делать помарок и не вырывать листы. Даже бумагу надо было беречь.
Павло и Марьяна по-своему гордились детьми. Никто не попал в плохую компанию, никто не приносил домой серьёзных неприятностей. Все быстро понимали: если сорвёшься, легче не станет никому. Влада, младшая, была вроде бы любимой, но чаще всего от неё ждали одного — чтобы она не мешала, не просила лишнего и сама догадалась, где надо уступить.
В седьмом классе она подошла к матери с вопросом, который давно царапал изнутри. Марьяна в это время чистила картошку, и Влада несколько минут стояла рядом, не решаясь начать.
— Мам, почему мы живём так тяжело?
Мать подняла глаза. В них сразу мелькнула защита, будто дочь не спросила, а упрекнула.
— А кто сейчас легко живёт? Думаешь, только нам трудно?
— Я не об этом. Зачем было рожать столько детей, если вы с папой знали, что каждому всего не хватит?
Картофелина выпала из маминых рук обратно в миску. Марьяна побледнела, и Владе стало страшно, но слова уже прозвучали.
— Значит, я вас плохо растила? — спросила мать тихо, и от этого стало ещё тяжелее.
— Нет, мам. Ты нас учила работать, не врать, не брать чужого. Я про другое. Ребёнка ведь надо одеть, обуть, кормить, учить. Потом, может быть, помочь ему начать свою жизнь. Разве об этом не нужно думать заранее?
Она говорила слишком взросло для тринадцати лет, и сама слышала это. Но иначе не получалось: детские обиды давно сложились в один большой вопрос.
— Не тебе меня судить, — резко сказала Марьяна, поднялась и ушла к плите.
Влада осталась у стола. В комнате было слышно, как за стеной кто-то из младших смеётся, как капает вода из крана. Она шепнула уже не матери, а самой себе:
— Я не сужу. Просто не понимаю, зачем приводить детей туда, где им с самого начала так больно…
