В школе Влада привыкла молчать. Её форма всегда выглядела старше её самой: воротнички были перешиты так много раз, что ткань по краю истончилась, рукава сидели неровно, туфли давно потеряли вид. Она шла по коридору, опустив глаза, но бедность умела быть громкой даже в тишине.
На переменах мальчишки иногда начинали жестокую игру. Кто-нибудь хватал меловую тряпку, размахивался и бросал её во Владу, а потом выкрикивал обидное прозвище. Класс взрывался смехом. Девочки делали вид, что это их не касается, но отворачивались уже с улыбками.
Влада не поднимала тряпку и не бросала её дальше. Ей казалось: стоит ответить по их правилам — и унижение станет окончательным, словно она сама согласится в нём участвовать. Она садилась за парту, сжимала губы, пережидала шум и до конца уроков держала лицо неподвижным. Плакать она позволяла себе только в подъезде, где никто не видел.
Постепенно её будто вычеркнули из класса. Пришла она или нет — никого не волновало. Но стоило девочкам заговорить о новых сапожках, платьях, куртках, чей-то взгляд обязательно скользил по Владиной юбке, по старому свитеру, по туфлям, которые явно носила не только она. Кто-нибудь тихо шептал, что на её фоне любая выглядит хорошо, и смех снова шёл по рядам тонкой колючей волной.
Осенью, уже в восьмом классе, Влада решилась попросить у матери не обычную мелочь к празднику. Она весь вечер помогала на кухне, вытирала стол, убирала тарелки, а потом остановилась у двери.
— Мам, можно я в этот раз попрошу настоящий подарок?
Марьяна усмехнулась, не оборачиваясь:
— Настоящий — это какой? Опять придумала что-то невозможное?
Влада опустила глаза. Она давно носила эту мечту внутри и боялась, что над ней просто посмеются.
— Швейную машинку.
Мать даже замерла на секунду, потом коротко рассмеялась.
— Машинку? Ты хоть понимаешь, сколько она стоит? Нам бы всем обувь к сезону купить.
— Поняла, — тихо ответила Влада.
Она не стала просить второй раз. Вернулась в комнату, где кровати стояли почти вплотную, и долго смотрела на стену. Но внутри не стало пусто. Наоборот, всё сложилось окончательно: она закончит девять классов, поступит учиться шить, научится кроить и подгонять одежду так, чтобы больше никогда не зависеть от чужих обносков.
До учёбы оставалось время. Влада собирала всё, что попадалось под руку: старые журналы, потрёпанные выкройки, заметки о тканях, случайные страницы из пособий. Она представляла, как ткань уходит под лапку машинки, как ровная строчка тянется по краю, как из плоского отреза возникает вещь, которую можно надеть без стыда.
— Что ты там опять читаешь? — заглядывала сестра.
— Выйди, пожалуйста, — просила Влада, хотя в их комнате всё равно нельзя было остаться одной.
Училась она хорошо. Учителя говорили, что ей стоит идти дальше, не бросать школу после девятого, но Влада знала семейный порядок: старшие уже разлетелись кто в училище, кто на работу, кто куда сумел. Долгих планов в их доме не строили. Каждый понимал: родители дали сколько смогли, дальше выбирайся сам…
