Оксану словно пронзило электрическим разрядом. Теперь у неё был шанс. Её наконец выслушают.
— Ковальчук, надеюсь, вы понимаете, на что идёте, — сказал Гончар с насмешливой улыбкой, отработанной за десятилетия. — Когда эта затея закончится, дело не ограничится признанием вашей вины в мошенничестве. Весь город узнает, что вы за лгунья.
— Я не лгу, — спокойно и твёрдо ответила Оксана. — А когда всё закончится, извиняться придётся вам.
Зал взорвался возмущёнными голосами. С Гончаром никто не позволял себе разговаривать так.
— Тихо! — снова ударил молоток. Судья смотрел на Оксану с яростью, к которой примешивалось что-то похожее на уважение. — Заседание откладывается до прибытия специалистов. Продолжим через три дня. И советую вам поверить: эти три дня будут последней свободой, которую вы увидите ещё очень нескоро.
Приставы повели Оксану к выходу. Она не могла решить, что только что сделала: допустила крупнейшую ошибку в своей жизни или всё-таки впервые приблизилась к оправданию, которого так ждала.
Когда за ней закрылись двери изолятора, металлический звук грянул в её ушах, как гром. Трёхэтажное здание пахло дезинфицирующим средством, к которому словно примешивалось человеческое отчаяние. Свет с трудом проникал через крошечные зарешеченные окна, а белые стены с облупившимися углами будто поглощали его остатки.
По коридору Оксану сопровождали двое сотрудников. Наручники уже сняли, но угнетение никуда не делось: невидимая тяжесть теперь превосходила любой металл. Из камер за ней следили заключённые. Кто-то с любопытством, кто-то — с пустотой во взгляде, которую оставляет долгое заключение.
— Камера 47с, — объявила Наталья Савчук.
Молодая сотрудница держалась по-служебному, но жестокости в её лице не было. Она открыла металлическую дверь; скрежет прошёл по всему коридору.
— Будешь не одна. Надеюсь, с соседкой уживётесь.
Оксана вошла и вздрогнула, когда дверь захлопнулась за спиной. В крошечной камере помещались две узкие койки, маленькая раковина и унитаз, возле которого невозможно было уединиться. Окно находилось так высоко, что только напоминало: внешний мир существует, но до него не добраться.
На нижней койке женщина средних лет оторвалась от потрёпанной книги и подняла глаза. Седые волосы были стянуты в тугую косу, усталый взгляд сохранял искру ума. Бороздки на лице Галины Лисовской словно рассказывали истории, которыми сама она едва ли когда-нибудь поделится.
— Вот и наша знаменитая полиглотка, — сказала она с улыбкой, не затронувшей глаз. — Здесь только о тебе и разговоров. Бросила вызов Гончару — и осталась жива, чтобы рассказать.
Оксана устроилась на верхней койке. Матрас был тонким и жёстким. Ответить сразу сил не нашлось: после заседания она была истощена и телом, и чувствами. Судебный адреналин иссяк, оставив в груди тяжёлую пустоту.
— Никакая я не знаменитость. Мне надоело, что меня всё время считают хуже, чем я есть.
— Тут каждому что-нибудь надоело, — сухо усмехнулась Галина. — Только большинство уже махнуло рукой. А в тебе ещё горит огонь. В таком месте это опасная вещь.
— Опасно. Почему?
— Надежда больнее смирения. — Галина закрыла книгу. — Ты вправду знаешь десять языков?
Оксана кивнула, глядя на пятна на потолке.
— Вообще-то одиннадцать. Просто никто не поинтересовался.
— Одиннадцать? — Галина приподнялась, теперь уже с неподдельным интересом. — Откуда у такой молодой девушки одиннадцать языков?
За последние несколько дней Оксане впервые захотелось рассказать о себе. Возможно, дело было в отсутствии насмешки и презрения во взгляде соседки. А может, в тесной камере они обе были лишь людьми, которые старались выжить.
— Всё началось с бабушки. С Раисы, — голос Оксаны смягчился. — Она всю жизнь была горничной у дипломатических семей в тихом центре города. Семьи сменяли друг друга: приезжали из Германии, Франции, Шотландии, Швеции, были арабские семьи и другие. Бабушка понемногу перенимала их языки, чтобы разговаривать с ними, чтобы без неё не могли обойтись. Мои родители погибли в автомобильной аварии за городом, когда мне было пять лет. Бабушка взяла меня к себе и стала водить на работу. Она убирала, готовила, гладила, а я оставалась с детьми: мы играли, вместе ели и учились. — При воспоминании голос слегка надломился. — Через каждые два-три года дипломаты менялись. Найду подругу — она уезжает. Только научусь разговаривать с одной семьёй, приезжает другая, и язык у неё другой. Но учиться я не переставала. Так я удерживала воспоминания и связь с теми, кто уехал.
— А бабушка? — мягко спросила Галина, до этого слушавшая молча.
— Умерла два года назад. Сердечный приступ. За пятьдесят лет работы от рассвета до темноты она себя загнала в могилу. — Оксана крепко зажмурилась. — Я осталась одна. Ни формального образования, ни сертификатов. Всё знание — у меня в голове, а доказать, что оно настоящее, нечем.
— И ты взялась за переводы, — договорила Галина.
— Сначала пыталась устроиться в городские агентства. Везде просили университетский диплом, международные сертификаты. Даже проверить меня никто не хотел. — Разочарование отчётливо слышалось в её голосе. — Тогда я открыла собственное дело в интернете. Предлагала переводы дешевле больших агентств и выполняла их безупречно.
— Почему же оказалась здесь?…
