Их доставили к суду. В раннем утреннем свете здание казалось внушительнее и страшнее — как Колизей, в котором гладиаторы сражались за жизнь. Но Оксана входила туда уже иначе, чем несколько дней назад: у неё были доказательства и союзники. И главное — правда была на её стороне.
На этот раз зал заполнили ещё теснее. Во всех разрешённых углах стояли новостные камеры, журналисты переговаривались вполголоса. Первый ряд занимали десять университетских профессоров: одни смотрели с любопытством, другие не скрывали презрения.
Степан Гончар вошёл с прежней надменностью. Однако, встретив взгляд Оксаны, на мгновение изменился в лице. Возможно, он почувствовал, что лёгкой победы, на которую рассчитывал, не будет.
— Что ж, начнём представление, — пробормотал судья и ударил молотком.
Начался день, который изменил всё.
Удар молотка прозвучал как выстрел. В переполненном зале оборвались разговоры; напряжение, пришедшее им на смену, было таким густым, что воздух, казалось, дрожал от ожидания.
— Соблюдайте порядок, — потребовал Степан Гончар с властностью человека, десятилетиями говорившего с судейского возвышения. Оглядев публику, он остановил взгляд на десяти профессорах, которым отвели особый ряд перед трибуной. — Благодарю представителей университета за то, что пришли. Подсудимая настояла на проверке своих знаний. Мы её проведём, хотя я по-прежнему считаю, что лишь потратим время.
Рядом с Ириной Шульгой Оксана держалась прямо. Бессонные ночи и непрерывная подготовка истощили её; усталость ощущалась во всём теле. За это время она разбирала специальную лексику, которую другие осваивали годами. Теперь предстояло показать, что она сумела усвоить.
— Ваша честь, мы подготовили строгие испытания, — объявил Виктор Кравченко, поднимаясь и поправляя очки. В его отчётливой академической речи звучало то же превосходство, что и в этом жесте. — Разговорной беглости недостаточно. Мы проверим владение профессиональной терминологией, понимание культуры и умение переводить специализированные тексты.
Худощавый, с тёмными волосами, приглаженными гелем, Кравченко всем своим видом выражал убеждённость: подлинным знанием может быть лишь то, которое получено официальным путём.
— Начинайте, — разрешил Гончар и махнул рукой. Откинувшись в кресле, он выглядел так, будто приготовился смотреть дешёвый фокус.
— Оксана, первое задание будет на мандаринском, — сказал Кравченко, раскрыв толстую папку. — Его проведёт профессор Акико Сато. Её специальность — японский, однако мандаринским она тоже владеет свободно.
Сато поднялась. Женщина средних лет держалась безмятежно, но её внимательный, изучающий взгляд словно препарировал Оксану.
— Прочитайте этот медицинский текст, а затем объясните его содержание для суда, — попросила она на безупречном мандаринском и передала документ.
Оксана взяла лист. Сердечно-сосудистые процедуры, сложные понятия, обилие специальных терминов — над таким материалом пришлось бы попотеть и опытному профессиональному переводчику. Пока она читала, зал словно задержал дыхание. На молчаливое знакомство с текстом ушло тридцать секунд.
Ответ прозвучал без колебаний. На беглом мандаринском Оксана разобрала содержание документа, безошибочно выдерживая произношение и тоны. К медицинским объяснениям она добавила культурные: показала, как понятия, стоящие за некоторыми терминами этого языка, отличаются от принятых на Западе. Затем без паузы заговорила для зала. В её переводе сохранялись и смысл, и медицинские тонкости. От подробности объяснений Сато приоткрыла рот.
— Произношение идеальное, — пробормотала профессор Сато на мандаринском, обернувшись к Кравченко. — Без формальной подготовки такого не бывает.
— Я знаю, — отозвалась Оксана на том же языке, глядя прямо на Сато, а затем продолжила на родном: — Я училась у семьи Лин — дипломатов, которые шесть лет прожили за границей. Их маленькая дочь знакомила меня с песнями и играми, учила говорить и мыслить. Профессор, язык — это не только слова. Это душа.
Зал снова загудел. Журналист лихорадочно заполнял блокнот: то, что происходило перед ним, было журналистским золотом.
— Перейдём дальше. Немецкий. Профессор Клаус Вебер, — резко произнёс Кравченко. Увиденное явно заставило его чувствовать себя неуютно.
Дородный Вебер с русой бородой и суровым лицом встал. Заговорил он по-немецки, намеренно усложняя акцент.
— Объясните положения этого договора и правовые последствия, которые они влекут, — попросил профессор, протягивая документ.
Перед Оксаной оказался насыщенный немецким юридическим жаргоном контракт. Даже юристу, для которого немецкий был родным, такой текст дался бы нелегко. Она прочла его и принялась отвечать, плавно переходя с немецкого на язык суда. Перевод сопровождался разбором возможных правовых проблем: Оксана находила двусмысленные формулировки и объясняла, какие споры они способны породить. Ответ оказался лучше того безупречного перевода, которого можно было бы ожидать…
