— Где вы научились так разбирать договоры? — спросил Вебер по-немецки. В его взгляде смешались изумление и растерянность.
— В семье Беккер, — ответила Оксана сначала на беглом немецком, затем повторила объяснение для остальных. — Беккер занимался международным правом. Пока он работал, его жена оставляла меня у него в кабинете. Мне было десять лет. Он полагал, что я рисую, а я читала его договоры. Юридический немецкий оказался похож на головоломку: в ней у каждого слова свой точный вес.
Ирина смотрела на подзащитную со слезами на глазах. Она надеялась доказать, что Оксана достаточно компетентна, но то, что разворачивалось перед ней, превосходило ожидания. Здесь было мастерство.
— Арабский. Профессор Лейла Мансур, — Кравченко почти выплюнул название языка.
Элегантная Мансур с умным, расчётливым выражением лица обратилась к Оксане на классическом арабском — языке религиозных и академических сочинений. Для задания она намеренно выбрала сложную, архаичную речь.
— Прочитайте отрывок и раскройте его философский смысл.
Религиозный текст сопровождался непростыми философскими комментариями. Оксана на мгновение закрыла глаза. Когда она открыла их, лицо изменилось, и началась декламация. Арабская речь зазвучала с особой мелодичностью, с размеренным ритмом хорошо поставленного голоса.
За переводом следовало объяснение: разные слои толкований, исторические отсылки, богословские споры, которые этот отрывок вызывал на протяжении столетий. Оксана разбирала различия между классическим и современным арабским, говорила о поэзии каждого стиха.
— Как вам это удаётся? — Мансур поднялась, заметно тронутая услышанным. — Для такого понимания нужны годы богословского образования.
— Я училась у семьи Аль-Фарук, — мягко ответила Оксана на родном языке. — Отец был имамом. Он показывал мне, как через арабский можно видеть вселенную: у слова есть корень, история, связи с другими словами. Этот язык дышит поэзией.
Гончар уже не сидел, откинувшись назад. Он подался вперёд, и прежняя насмешка уступила место выражению, в котором можно было прочесть невольное уважение.
Испытания продолжались. В задании с профессором Михаилом Зайцевым нужно было разобрать классический литературный отрывок и его сложную символику. Французский потребовал знания кулинарной и винной терминологии, привычной скорее шеф-повару или сомелье. Итальянский проверяли через оперу и музыку, бразильский вариант португальского — через трудные региональные идиомы. В японском пришлось показать владение несколькими системами письма, в корейском — разобраться с запутанными уровнями формальности.
Оксана раз за разом превосходила ожидания. Каждый ответ сопровождала история о том, как она училась: за профессиональными знаниями становились видны глубокое понимание и искренняя любовь к языку.
В литературном отрывке она сумела передать его меланхоличную душу. Объясняя символы, Оксана раскрывала исторические обстоятельства и эмоциональные оттенки с той точностью, которая приходит от погружения в культуру.
— Это семья Серовых, — пояснила она. — Серов был профессором литературы. Он читал мне классические романы, а его жена в это время готовила борщ. В двенадцать лет я плакала над этими историями. Он говорил: «Не почувствуешь заключённого в словах страдания — значит, до настоящего чтения мастеров ещё не дошла».
Профессор французского предложила текст о винах. Термины были настолько узкими, что задание казалось рассчитанным на провал даже профессионального переводчика. Оксана определила все упомянутые сорта винограда и винодельческие регионы. Затем объяснила культурные оттенки французских слов, описывающих вино, и почему для некоторых из них в родном языке нет точного соответствия.
— Моро был сомелье, — сказала она с ностальгической улыбкой. — Пока он работал, мне разрешалось вдыхать ароматы вин. Он называл французский язык вина жидкой поэзией. В каждом слове — земля, солнце, время. Он учил меня чувствовать этот язык, потому что одним переводом его не передашь.
Для последнего задания Кравченко поднялся сам. Помимо испанского и родного языка он владел ивритом и именно на него оставил свой коронный удар.
— Оксана, заключительный текст особенно труден, — произнёс он с улыбкой, которой не было в глазах. — Это древний философский трактат, посвящённый этике и справедливости. Разобраться в нём крайне сложно даже преданным своему делу исследователям.
Он протянул документ. Оксана начала читать, и на её лице появилось узнавание. Замешательства, которого ждал профессор, не было.
— Профессор Кравченко… Этот текст мне знаком, — медленно сказала она.
— Знаком? — самодовольно усмехнулся он. — Сомневаюсь, что вы могли получить доступ к древним философским рукописям на иврите.
— Я говорю не о рукописи, — Оксана подняла глаза; её взгляд опасно блеснул. — Мне знаком перевод. Его выполнила я…
