Подписи не было, но Богдан сразу узнал почерк яда. Мирослав и сейчас пытался столкнуть людей лбами, пока собственный план сыпался на глазах.
— Левко, я здесь, — сказала Соломия из-за его спины. — Со мной всё в порядке.
Парень вошёл осторожно, не отводя от Богдана напряжённого взгляда. Но когда увидел Олесю, вся его жёсткость треснула.
— Мама?
В этом слове было столько обиды, тревоги и растерянности, что Олеся побледнела. Она не стала прятаться за короткими объяснениями. Они сели за стол, и она рассказала сыну всё: ярмарку, Даниила Савчука, болезнь Остапа, лечение, обещание у могилы, работу в особняке, письма Соломии, эту ночь. Левко слушал неподвижно. Его привычное недоверие к людям с большими домами и гладкими манерами держалось долго, но постепенно отступало перед фактами, которые невозможно было отвергнуть. Оказалось, человек из мира, к которому он привык относиться с подозрением, когда-то подарил его отцу последние годы жизни.
К рассвету они уже были в кабинете профессора Гордея Степаненко, адвоката по уголовным делам, которому Левко доверял. Профессор внимательно просмотрел папки, прочитал несколько страниц тетради, задал короткие уточняющие вопросы Соломии и Олесе. Лицо его становилось всё строже.
— Это не семейный конфликт, — сказал он наконец. — Это продуманная схема. И действовать нужно немедленно.
Звонки начались один за другим. В юридическую службу, в суд, в учреждения, где ещё до начала рабочего дня могли принять срочные меры. Ложное заявление о похищении, которое Ирина успела подготовить, не получило хода: признаки фабрикации оказались слишком явными. Передачу акций заморозили. В отношении нотариальной конторы начали проверку. Бумаги, которые должны были похоронить репутацию Богдана и лишить Соломию свободы, стали доказательствами против тех, кто их собирал.
Мирослава Руденко задержали в аэропорту перед посадкой на частный самолёт. В его портфеле нашли документы, которые связывали разрозненные нити в одну плотную верёвку. Он ещё пытался улыбаться, требовал звонков, говорил о недоразумении, но впервые за много лет его уверенность перестала действовать на окружающих.
Самая тяжёлая встреча ждала Богдана позже, когда он вернулся в особняк. Ночная роскошь рассыпалась. Музыка давно стихла, цветы в зале поникли, пустые бокалы убрали, гости исчезли вместе с их вежливыми улыбками. Ирина сидела в библиотеке одна. Без вечернего платья, без макияжа, без публики, которая могла бы подтвердить её привычный образ.
Она не сразу заговорила. Сначала только смотрела на Богдана так, будто перед ней стоял человек, которого она уже списала из своей жизни, но он неожиданно вернулся не просить, а видеть. Потом слова пошли тяжело. Она рассказала о младшем брате, погибшем в детстве в бассейне, о вине, которую семья не сумела пережить, о лечении вдали от дома, о страхе снова потерять того, кто рядом. Этот страх годами превращался в потребность контролировать всё: людей, чувства, деньги, будущее дочери.
Богдан слушал молча. Её исповедь не оправдывала ни украденных писем, ни лжи, ни подготовленной клетки для Соломии. Но объясняла, из какой тёмной трещины выросла женщина, способная принять любовь за угрозу, а свободу близкого человека — за потерю власти.
Он вышел из библиотеки без крика. Внутри больше не было прежней ярости. Только усталость и ясность: чужую рану можно пожалеть, но нельзя позволять ей снова и снова ранить тех, кто ни в чём не виноват…
