— Кукушку слышите? — спросила Олеся, прислонившись к перилам.
Все невольно притихли. Где-то за озером, в глубине смешанного леса, действительно куковала кукушка. Звук шел оттуда ровный, чистый, как будто птица отсчитывала не годы, а возможность начать заново.
— Слышу, — сказал Мирон.
— Сколько она тебе кукует?
Он прислушался. Раньше такие вопросы раздражали бы его своей детской легкостью. Теперь он вдруг понял, что Олеся спрашивает не про примету. Она спрашивает, сколько он еще позволит себе жить рядом с ними, а не в стороне.
Мирон начал считать. Один раз сбился из-за смеха Андрея, потом начал заново. Олеся смотрела на него с улыбкой, София укачивала Мирославу, Данило и Остап тоже слушали, хотя делали вид, что это просто шутка.
— Ну? — спросила Олеся.
— Много, Олесь. Очень много. Хватит на всех…
Первым засмеялся Данило. За ним София, потом Остап, потом Олеся. Андрей Тимофеевич откашлялся, будто собирался сказать что-то важное, но тоже не выдержал. Наконец засмеялся и сам Мирон — свободно, непривычно, так, будто смех давно ждал, когда его выпустят.
Он смеялся недолго, но этого хватило, чтобы Олеся посмотрела на него совсем иначе. Не как на молчаливого отца, возле которого всегда нужно подбирать слова, а как на человека, который наконец перестал держать дверь закрытой изнутри.
Лес стоял зеленый, уже тронутый желтизной. Озеро светилось за деревьями. Дым от углей поднимался тонкой синей полосой, смешивался с запахом рыбы, яблок и теплой травы. Мирослава тихо спала в коляске. Данило подал Остапу тарелку, Олеся разрезала пирожки, София поправила прядь волос и улыбнулась Мирону благодарно, без слов.
Впереди была долгая, спокойная, неторопливая жизнь — та самая, к которой Мирон, наверное, всегда был приспособлен. Просто слишком долго не позволял себе заметить, что она у него есть.
