Клим приехал в четверг в обед. Без куртки Макара, в своём пальто, с открытым лицом. У входа была небольшая очередь — три человека. Он встал последним.
Ярина увидела его через окно.
— Я сама, — сказала она Соломии.
— Я ничего не говорила, — сразу ответила та.
Клим вошёл, привычно оглядел зал, увидел Ярину у стойки и подошёл.
— Здравствуй.
— Здравствуй.
Они посмотрели друг на друга недолго, без красивой сцены и длинной паузы. Просто стояли в шумном обеденном кафе, где кто-то ел щи, кто-то ждал пирожки, а на кухне гремели противни.
— Столик у окна свободен, — сказала Ярина.
— Хорошо.
Он сел. Она принесла меню, хотя он знал его наизусть. Принесла потому, что так было правильно.
Через минуту подошла.
— Щи?
— Щи.
Она не уходила. Стояла рядом.
— Я думала три дня.
— Знаю. Я считал.
— И звонила Левко Петровичу.
Он поднял глаза.
— Зачем?
— Хотела проверить одну вещь. Он подтвердил: ты подписывал договор, смеясь. Это было, и я не собираюсь делать вид, что не было.
— Я не прошу.
— Но он сказал и другое. Что ты попросил удалить пост почти сразу после того, как начал сюда ходить. Не через месяц.
Клим молчал.
— Мне важно было это знать.
— И что ты решила?
Ярина ответила не сразу. Не из-за сомнения — из-за желания сказать точно.
— Я решила, что человек может быть разным в разные моменты. Тогда ты был одним. Сейчас, может быть, другой. Я этого ещё не знаю. Но готова узнавать.
Клим смотрел на неё.
— Это всё?
— Пока всё. Щи сейчас принесу.
Она ушла на кухню. Соломия за стойкой выдохнула так громко, что Антон за соседним столом поднял голову.
— Всё нормально?
— Отлично, — сказала Соломия.
Следующие три недели были обычными и необычными одновременно. Клим приходил каждый день уже открыто, в своём пальто. Однажды Антон сказал ему: «Хорошо выглядите» — таким тоном, каким говорят совсем другое. Клим ответил «спасибо» и ничего не стал объяснять.
С Яриной они разговаривали осторожно, как ходят по тонкому льду, пока не знаешь, выдержит ли. Потом привычнее. Она рассказывала о кафе, он слушал. Иногда говорил что-то полезное — про поставщиков, договоры, объёмы закупок, условия с пекарней. Ярина не принимала советы на веру. Проверяла, считала, если было разумно — брала в работу.
Он не предлагал денег. Не лез спасать. Не произносил фраз, после которых помощь превращается в скрытую власть. Понял, что именно этого делать нельзя.
Однажды в субботу они задержались после закрытия. Соломия и Неля ушли, Галина Терентьевна уехала раньше. Ярина сверяла цифры в блокноте, водила карандашом по строкам и время от времени пересчитывала в уме ещё раз. Клим сидел напротив с чаем и не торопил её.
— Скоро полгода, как кафе открылось, — сказала она.
— Отметите?
— Не знаю. Наверное, сделаем скидку на пирожки. Что-то громкое — не наш стиль.
— Ваш стиль — работать.
— Это плохо?
— Это хорошо. Редко.
Он сказал без иронии. Ярина закрыла блокнот и посмотрела на него.
— Клим, ты понимаешь, что это кафе — моё? Не по документам. По-настоящему моё.
— Понимаю.
— Нет долга. Нет благодарности за то, что ты продал. Нет обиды за цену. Я купила. Мы сделали. Это честно.
— Абсолютно честно.
— Я просто хочу, чтобы ты это помнил. Это часть истории, но не повод мне быть благодарной и не повод всю жизнь злиться.
— Хорошо.
Ярина помолчала.
— И ещё. Ты мне нравишься. Это тоже честно.
Клим не улыбнулся. Не потому что не был рад, а потому что улыбка показалась бы слишком маленькой для того, что он почувствовал.
— Ты мне тоже.
Свадьба была в мае. Ярина сразу сказала, что хочет в кафе. Клим не спорил.
Святослав Дорошенко приехал к началу. Осмотрел зал, белые скатерти, меловую доску, которую Галина Терентьевна в тот день написала особенно красиво, и сказал Ярине:
— Вы хорошо это сделали.
— Мы, — поправила Ярина.
Святослав посмотрел на неё и кивнул.
— Вы.
Гостей было немного. Так захотели оба. Антон пришёл в свежей рубашке и чувствовал себя немного неловко, но пирожков взял сразу три. Лукьян из пекарни привёз праздничный хлеб с хрустящей коркой и отказался брать деньги. Левко Петрович сидел за дальним столом, пил чай и выглядел так, будто давно ждал именно этого вечера.
Галина Терентьевна готовила весь день. Вышла из кухни только тогда, когда всё было расставлено. Встала у двери, сложила руки на фартуке и оглядела зал.
— Тётя Галя, вы плачете? — спросила Соломия.
— Проверяю, не дымит ли на кухне. Иди, не мешай.
Соломия обняла её.
— Я вас люблю.
— Иди, кому говорю, — сказала Галина Терентьевна, но с места не ушла.
Клим и Ярина стояли у окна — того самого, через которое он впервые смотрел на зал, ещё не решаясь войти.
Снаружи была старая улица, гаражи, трансформаторная будка. Ничего торжественного. Обычный вид.
— Знаешь, что я увидел здесь тогда? — спросил Клим.
— Очередь.
— Нет.
Он посмотрел в окно.
— Я увидел, что кто-то взял то, что я выбросил, и сделал из этого настоящее. Мне стало интересно: как?
— И как?
— Руками, — сказал он. — Просто руками.
Ярина посмотрела на свои ладони. На кожу, чуть огрубевшую от воды, муки, моющих средств и бесконечных записей в блокноте. На въевшийся запах кухни, который не уходил до конца даже в праздничный вечер. На мозоль от ручки, оставшуюся там, где каждый день держались цифры, списки, страхи и надежда, которую она долго не решалась назвать надеждой.
— Да, — сказала она. — Руками.
Неля чокнулась с Антоном компотом. Соломия что-то громко рассказывала и смеялась, как всегда, чуть раньше окончания собственной фразы. Галина Терентьевна наконец сняла фартук и села за стол.
На меловой доске над стойкой в этот день было написано не меню. Там стояло одно слово: «У себя». Без пояснений. Этого хватало.
