В воскресенье ровно в восемь вечера она позвонила Павлу Даниловичу. Он ответил после второго гудка. Значит, ждал.
— Марта.
Голос был почти прежний: спокойный, чуть хрипловатый, с сухостью, которую студенты знали лучше любого расписания. Только за этой сухостью теперь слышалось что-то другое, едва заметное.
— Рада вас слышать, Павел Данилович.
— И я рад. Как вы?
— Работаю.
— Это я понял. Как холдинг?
Она рассказала коротко, не заходя в чужие конфликты и внутренние решения. Упомянула несколько отчетов, которыми была довольна, зарубежный портфель, досрочное зачисление в штат.
— Старший аналитик второго уровня, — повторил профессор. — Быстро.
— Я знаю.
— Вербицкий оценил работу. Или решил удержать, пока вас не переманили.
Марта невольно улыбнулась. Он всегда говорил прямо.
— Думаю, первое. Хотя второе тоже не исключаю.
— Трезвая оценка.
Он помолчал. Пауза была короткой, но Марта почувствовала, как изменилось направление разговора.
— Я звоню не только из-за вашей работы.
— Я догадалась.
— Вы часто догадывались раньше, чем было нужно.
В его голосе не было привычной жесткости. Не слабость — нет. Скорее усталость, не имевшая отношения ни к лекциям, ни к кафедре.
— Мне нужно вам кое-что сказать. Я долго думал, имею ли право. Но, кажется, имею.
— Я слушаю.
— Я болел, Марта. Диагноз поставили три месяца назад. Сердце. Не катастрофа, но серьезно. В начале месяца сделали операцию. Удачно. Сейчас восстанавливаюсь.
Марта сидела неподвижно, глядя перед собой. В первые секунды реакция не пришла: тревога запоздала, потому что сказанное было слишком простым и оттого страшным. Он не украшал факт словами, не просил сочувствия, не смягчал интонацией. Просто положил правду между ними так же, как когда-то клал на стол ее работу, исписанную красными пометками.
— Почему вы молчали?
— Вы начинали новую работу. Не хотел отвлекать.
— Это не отвлечение, Павел Данилович. Это важно.
— Знаю. Поэтому и говорю теперь. Худшее позади. Но есть одно дело, которое я хотел бы успеть сделать, пока есть силы.
Марта молчала. Она уже понимала, к чему он ведет, но не хотела опережать его ни вопросом, ни догадкой. В таких вещах не подсказывают человеку его собственную боль.
— Я хочу увидеть Ореста…
