В трубке повисла тишина.
— Я понимаю, в какое положение вас ставлю, — продолжил профессор. — Вы у него работаете. Это ваша карьера, ваша дистанция с руководством, ваше место. Я не прошу быть посредником. Не прошу передавать мои слова. Просто говорю правду, потому что вы единственный человек, который знает нас обоих.
— Он не знает об операции?
— Нет.
— Вы не разговаривали?
— Двадцать два года. В последний раз ему было двадцать.
Голос оставался ровным, но в этой ровности что-то треснуло.
— Это моя вина, Марта. Полностью. Я был жестким отцом. Таким же, как руководителем для студентов. Разница в том, что студенты сами меня выбирали. Сын — нет.
Марта смотрела в стену напротив.
— Что случилось между вами? Если вы готовы сказать.
— После школы он хотел пойти на службу. Я был против. Категорически, грубо, без попытки услышать. Сказал, что это выбор людей без амбиций. Он ушел. Отслужил. Вернулся, сам поступил на экономический факультет, без моей помощи. Однажды пришел поговорить. И я снова сказал то, чего не имел права говорить.
— Что именно?
Профессор помолчал.
— Что он чего-то добьется только тогда, когда перестанет упираться ради самого упрямства.
Он вдохнул так, что Марта услышала это в трубке.
— Он добился. Вопреки мне. Или благодаря мне — до сих пор не знаю. Но это уже не имеет значения.
Марта не перебивала.
— Я ничего от вас не требую, — повторил он. — Просто теперь вы знаете. Вы видите его каждый день. Я не знаю, каким он стал.
— Жестким, — сказала Марта. — Требовательным. Холодным. Но не жестоким. Плохой работы он не прощает, но без причины не унижает.
— Похоже на меня, — тихо сказал профессор.
— Да. Очень.
Снова пауза.
— Марта, попрошу только об одном. Не организовывать встречу, не передавать готовые слова. Просто если когда-нибудь будет момент, когда вы почувствуете, что правду можно сказать, скажите. Не ради меня. Ради него. Он живет с этим двадцать два года. Я знаю, даже если он сам себе не признается.
— Вы хотите, чтобы я сказала ему об операции?
— Я хочу, чтобы вы сказали то, что сочтете нужным. Вы умеете говорить правду. Я наблюдал это три года. Редкое качество.
Марта долго молчала.
— Я не обещаю, что это случится скоро. И не обещаю, что он услышит.
— Я и не прошу обещаний. Я просто рассказал.
— Хорошо.
— А вы там как на самом деле? — спросил он уже другим тоном. — Не про должность и отчеты.
— Держусь. Непросто. Но интересно.
— Справитесь. Вы всегда брались за то, что другие считали невозможным.
Он выдержал паузу.
— Это был комплимент, если вы не успели понять.
— Поняла. Спасибо, Павел Данилович. И за комплимент, и за правду.
— Берегите себя.
— И вы.
Она положила телефон на стол и долго не двигалась. За годы учебы она видела профессора резким, требовательным, иногда несправедливо твердым. Но никогда — таким. Человеком, который говорит о вине без оправданий, не просит прощения и не требует ответа. Просто говорит, потому что молчание стало тяжелее слов. В комнате было тихо, и эта тишина отличалась от офисной: в ней не было ни дедлайнов, ни чужих взглядов, ни сдержанных корпоративных интонаций. Только ее собственная ответственность, которая вдруг стала гораздо более личной, чем любой отчет.
Марта думала об Оресте Вербицком. О том, как он отходит к окну, когда ему нужно принять решение. О том, как произносит ее фамилию в последнюю секунду, когда она уже почти вышла. О первой встрече и его фразе: «Я взял вас вопреки этой строке».
Она запомнила ее. Теперь к этому добавилось другое знание: они похожи. Жесткость одного когда-то вырастила жесткость другого. Двадцать два года молчания не исчезли из их жизни и не стали прошлым. Они просто превратились в то, что каждый носил с собой и называл по-своему.
Оставался один вопрос: когда говорить. И как. В то воскресенье ответа у Марты не было. Но она знала, что момент придет. И когда он придет, сделать вид, будто она его не заметила, будет уже невозможно…
