Момент появился через десять дней. Не потому, что Марта его выбрала. Он возник сам, как возникают разговоры, от которых нельзя уклониться: не в минуту готовности, а тогда, когда молчать дальше уже неправильно.
В среду утром Мирослава позвонила на внутренний номер и сказала:
— Орест Павлович просит зайти.
Без письма, без темы, без предварительного объяснения. Когда Марта вошла, Вербицкий стоял у стола. Не у окна — и это сразу нарушало привычный рисунок. На столе лежала раскрытая папка. Документы в ней не походили на рабочие. Он закрыл папку раньше, чем она подошла.
— Садитесь.
Она села. Он остался стоять.
— Ковальчук подал официальное возражение против вашего зачисления в штат. Через юридическую службу. Формальное основание — отсутствие профильного опыта на момент найма.
— Это правда, — сказала Марта. — Опыта не было.
— Я знаю. С технической стороны возражение оформлено корректно. Я его отклоню. Но хочу, чтобы вы понимали: это заберет у меня часть политического ресурса внутри совета. Я иду на это сознательно. Мне нужно, чтобы и вы понимали, куда идете.
— Понимаю.
— Он не остановится. Начнет искать ошибки в ваших отчетах. Если найдет, использует.
— Пусть ищет. Ошибок, которые он сможет использовать, там нет.
Вербицкий посмотрел на нее с выражением, которое она уже научилась различать. Не похвала. Уважение без теплоты.
— Хорошо. Идите.
Марта не поднялась. Он заметил.
— Что-то еще?
Она несколько секунд смотрела на него, словно проверяя вес слов, которые собиралась поставить между ними.
— Я говорила, что скажу вам кое-что, когда будет правильный момент.
Вербицкий замер. Не напрягся, не отступил, не отвернулся. Просто будто зафиксировал себя в одной точке, чтобы ни одно движение не выдало реакции раньше, чем прозвучат слова.
— Говорите.
Марта сложила ладони на коленях.
— Павел Данилович болел. Три месяца назад ему поставили диагноз. Сердце. В начале этого месяца была операция. Сейчас он восстанавливается. Опасности, насколько я поняла, уже нет. Он сказал мне в воскресенье.
Вербицкий не пошевелился.
— Он попросил вас сообщить мне?
Голос был ровный. Слишком ровный.
— Нет. Он специально сказал, что не просит быть посредником. Просто рассказал, потому что я знаю вас обоих. Решение сказать вам или нет было моим.
— Зачем?
— Потому что это правда, которую вы имеете право знать.
Она смотрела прямо.
— Не потому, что он попросил. И не потому, что я хочу что-то между вами устроить. Вы должны знать, что он болел. И что операция прошла хорошо. Это всё.
Вербицкий медленно отошел к окну. Встал спиной, как всегда, когда словам нужно пространство.
Марта ждала. Не торопила, не добавляла лишнего. Она передала правду, и теперь эта правда больше ей не принадлежала. Ей хотелось, чтобы он обернулся, чтобы на лице появилось что-то понятное: гнев, боль, недоверие. Но он стоял неподвижно, и именно эта неподвижность говорила сильнее любого всплеска.
— Как он? — спросил Вербицкий.
Тихо. Не голосом директора.
— Работает. Ведет новый поток. Говорит, что слабее вашего.
— Моего?
— Он имел в виду поток, на котором учились мы. Вы у него не учились.
Она помолчала.
— Хотя, возможно, это не совсем правда…
