Вербицкий не обернулся.
— Что он рассказал вам о нас?
Вопрос прозвучал не резко. Просто прямо, без защиты лишними словами.
— Что вы не разговаривали двадцать два года. Что последний разговор был тяжелым. Что он считает это своей виной.
— Так и сказал?
— Так. Без оправданий.
Молчание затянулось. За стеклом двадцать третьего этажа лежал город, совершенно непричастный к этому разговору.
— Он сказал вам, что именно тогда произнес?
— Сказал.
— И что вы думаете?
Марта ответила не сразу.
— Думаю, он говорил не со зла. Он так устроен: жестко, прямо, иногда разрушительно. Это не оправдание. Только факт. Вы, наверное, знаете это лучше меня.
Орест Вербицкий наконец обернулся. Впервые за всё время, что Марта его знала, его лицо не было собрано в привычную твердость. Оно не стало мягким. Просто на короткое мгновение исчезло усилие, которым он держал себя закрытым.
— Вы сказали это сейчас, сразу после разговора о Ковальчуке. Нарочно?
— Нет. Вы сказали: «Идите». Я не ушла. За десять дней это был единственный момент, когда мне показалось, что можно.
— Почему можно?
— Потому что вы только что сказали, что идете на риск ради честного решения. Я подумала: человек, способный на это, способен услышать и другую правду.
Он долго молчал. Потом почти неслышно произнес:
— Двадцать два года.
Марта не ответила. Здесь нечего было добавить.
— Вы знаете, где он живет?
— В старом академическом районе. В том же доме. Адрес есть в университетских документах.
Вербицкий кивнул один раз, медленно, и снова повернулся к окну.
— Идите, Левченко.
На этот раз в голосе было что-то новое. Не приказ и не конец разговора. Скорее благодарность, спрятанная так глубоко, что ее легко было не заметить, если не знать, где искать.
Марта поднялась и пошла к двери. На пороге остановилась сама.
— Павел Данилович не просил меня искать вас. Но он сказал одну вещь: вы оба носите это с собой каждый день. Он — точно. Я подумала, вы тоже имеете право знать, что он это понимает.
Вербицкий не обернулся.
— Идите.
Она вышла и тихо закрыла дверь. В лифте смотрела перед собой. Она не знала, что он сделает — поедет, позвонит или снова запрет всё внутри, как делал двадцать два года. Но она сказала правду без расчета на результат. Больше она сделать не могла…
