В четверг Вербицкий в офисе не появился. В девять утра Мирослава разослала короткое сообщение: «Орест Павлович сегодня работает удаленно. Текущие вопросы направлять мне». Никаких объяснений. Мирослава вообще никогда не давала лишних деталей.
Марта прочитала письмо, закрыла его и открыла рабочую таблицу.
К обеду подошел Кирилл.
— Вербицкого нет.
— Я видела письмо.
— Он три года офис не пропускал. Мирослава говорит, личные обстоятельства.
— Мирослава такого не говорит. Она написала, что он работает удаленно.
Кирилл смотрел на нее с тем выражением, которое появляется, когда человек чувствует: собеседник знает больше, чем произносит.
— Ты что-то знаешь?
— Я знаю то, что написано в письме.
Она вернулась к экрану. Кирилл постоял еще секунду и ушел.
День прошел ровно. Марта закончила текущий отчет, отправила Мирославе согласование формата презентации для совета и в шесть вечера собралась домой. Телефон молчал. Писем от Вербицкого не было.
В пятницу он приехал. Марта увидела его в половине десятого: он прошел через общий зал к лифту, даже не заходя в отдел. Прямая спина, руки в карманах, взгляд вперед. Всё как обычно. Только шаг был немного медленнее. А может, ей показалось.
В одиннадцать Мирослава вызвала ее наверх.
Вербицкий сидел за столом, перед ним лежала ее презентация для совета. Поля снова были исписаны карандашом. Рабочий разговор начался без предисловий: слайд за слайдом, формулировка за формулировкой. Три текстовые правки, одна структурная, одна по графику — легенда слишком мелкая, на распечатке теряется.
Марта записывала. Всё было привычно: сухо, конкретно, профессионально. Когда замечания закончились, она закрыла блокнот.
— Доработайте к понедельнику.
— Хорошо.
Она не вставала. Просто ждала, хотя сама не знала, чего именно.
Вербицкий какое-то время смотрел на папку. Потом сказал ровно, будто переходил к очередному пункту повестки:
— Я вчера ездил к нему.
Марта не спросила, как прошло, и не сказала, что рада. Она понимала: если он захочет, расскажет сам.
— Он живет там же, — продолжил Вербицкий. — Я не был в том доме двадцать два года. Ничего не изменилось. Книжные полки. Лампа на столе.
Он сделал паузу.
— Открыл так, будто ждал.
— Может, и ждал, — тихо сказала Марта.
— Может.
Вербицкий смотрел не на нее, а на карандаш, лежавший поперек папки.
— Мы говорили четыре часа. Я не помню, когда в последний раз говорил с кем-то четыре часа.
Он произнес это без удивления, но сама цифра будто была для него чужой. Четыре часа — не совещание, не спор, не проверка отчета. Просто разговор, для которого, казалось, в его жизни давно не оставалось места.
Марта молчала.
— Он рассказал об операции. Подробно. Что говорили врачи, как было до, как после.
Пауза стала тяжелее.
— Я не знал. И не узнал бы, если бы не вы.
— Он не хотел тревожить.
— Я знаю, как он устроен, — тихо сказал Вербицкий. — Я именно от этого когда-то и ушел.
Он помолчал.
— А потом сам стал таким. Даже не заметил когда.
Марта смотрела на него, но он не поднимал глаз. Медленно крутил карандаш между пальцами.
— Вы помирились? — спросила она.
— Не знаю, называется ли это так. Мы поговорили. Он сказал, что был неправ. Я сказал, что тоже. Это не праздник и не мировое соглашение. Просто разговор после двадцати двух лет.
— Для начала этого достаточно.
— Возможно.
Он поднял взгляд.
— Вы рисковали, когда сказали мне. Я мог отреагировать иначе.
— Могли.
— Почему всё равно сказали?
Марта подумала.
— Потому что правда, которую не говоришь из осторожности, постепенно перестает быть честностью. Становится удобством. Я не хочу быть удобной. Я хочу быть честной. Это разные вещи.
Вербицкий смотрел долго.
— Где вы этому научились?
— У вашего отца.
Что-то в его лице едва изменилось. Оно не стало мягким, но словно менее плотно закрылось.
— Он хороший преподаватель, — сказал Вербицкий не вопросом, а утверждением.
— Лучший из тех, кого я знала.
— Он говорил о вас вчера.
Марта подняла глаза.
— Сказал, что вы сильнейшая выпускница за десять лет.
— Эту фразу я уже слышала на вручении диплома.
— Он сказал другое. Что у вас есть качество, которому нельзя научить: вы говорите правду, когда это неудобно, и молчите, когда слова лишние.
Короткая пауза.
— Он прав.
Марта не ответила. Это как раз был тот случай, когда слова действительно были лишними.
— Идите, Левченко. Правки к понедельнику.
Она встала. Уже у двери обернулась.
— Орест Павлович.
Он поднял взгляд.
— Он будет рад, если вы позвоните. Не приедете — просто позвоните. Между визитами.
Вербицкий смотрел на нее.
— Я знаю.
— Я знаю, что вы знаете. Просто говорю вслух, чтобы это стало немного реальнее.
Он почти улыбнулся. Почти — один уголок рта, одна секунда. Потом взял карандаш и открыл следующую папку.
Марта вышла. В лифте она впервые за долгое время не почувствовала необходимости выдыхать только за закрытыми дверями. Разговор был тяжелый, но не той тяжестью, которая давит. Той, которая должна была случиться…
